Хроники снов

      Все время пытаются все разжевать. Учителя, друзья, родители. Донести до тебя, объяснить, как работает этот мир.       Проблема в том, что это их субъективное мнение.       Да, они могут подавать это под корочкой ≪общественных норм≫, обжаренной в соусе стандартов и стереотипов, и нарезанных на тонкие ломтики ≪ты должен≫, ≪все так делают≫ и ≪ты что, особенный≫?       Вот твой мозг на тарелочке, будь добр, положи платок на колени, возьми нож в левую руку, вилку в правую и сожри.Вроде в правую.       Что, тяжело? Кусок в горле застревает? Ну, так это твои принципы и убеждения, из-за которых ты не можешь проглотить. Жри, что дают, и не жалуйся. Вон, никто не жалуется, всем хорошо и здорово молчать.       А не нарезается. Твердовато, суховато, жестковато. Это ваш реальный мир.       Убери уже свой юношеский максимализм, ты не покоришь горы, ставь реальные цели.

Не нарезается.

      Взгляд падает на Инка, с интересом наблюдающего.       — Не нарезается?       — Нет.       — Ты просто не хочешь вспоминать.

Болит голова.

      — Чего я не хочу вспоминать?       — Свое прошлое.

Ах.

      — Чего именно? — Исак, сдерживая раздражимость, откладывает вилку. Интересно, что не нож. Он остается в руке. — Я могу рассказать всю свою жизнь. Не очень красочная, сразу предупреждаю.       — Ну, удиви меня.       — Я родился двадцать первого ноября ночью в три часа двадцать одну минуту, моя мама и папа отвезли меня домой из роддома спустя несколько дней, в три года пошел в дет сад, в шесть в школу, в восемнадцать в универ. — Юноша вздыхает, пожав плечами. — Не очень красочно. Все детство болел алекситимией, из-за чего мог несколько дней лежать в кровати и ничего не делать, пока родители не заставляли меня поесть, и продолжаю сейчас. Учусь на иллюстратора.       — Ха-ха… Ну вот, ты делаешь ошибки уже с самого начала появления на свет.       Исак выгибает белую бровь в невозмутимом выражении. Либо Инк его очень искусно оскорбил сейчас, либо подколол.       — В плане?       Инк не отвечает и кивает на тарелочку.

Не нарезается.

      — Я не могу это съесть.       — Почему же?       — Застрянет в горле. Я задохнусь и умру. - Исак делает притворное лицо.       — От правды еще никто не умирал, Исак. Давай, съешь кусочек.       Его начинает мутить только от одного ощущения этого твердого куска в горле.       Он вздыхает и снова берет вилку, вонзает в один край, проникая вглубь извилин, когда голову пронзает резкая, острая боль. Исак вскрикивает, сжимая нож до дрожи в руке.       — Один кусочек, Исак.       — Не могу…       Он опирается локтем в стол и пропускает пальцы в волосы, заставляя их тонкими локонами падать на лицо, едва щекоча.       Болевой спазм отдает в виски, челюсть и лоб, ограничивая способность рациональных мыслей достигать рта.       — Не хочешь.       Исак склоняет голову и крепко сжимает челюсти. Его левая рука начинает трястись.       Он всего лишь маленький запуганный ребенок, который не знает, что с ним происходит, но определенно понимает, что что-то не так. Почему он не такой, как другие дети. Почему у него нет целей в жизни. Почему он ничего не хочет. Почему он не боится смерти.       Потому что люди боятся того, чего не понимают. Они не понимают смерти — им страшно умирать, люди не хотят этого. Никто не хочет.       А смысл бояться, если ты все-равно не будешь ничего чувствовать после неё? Это же просто смерть. Люди постоянно умирают. Люди постоянно боятся. И умирают тоже. Может, бесстрашие — путь к бессмертию? Игнорирование проблемы, которое в данном случае только сохранит твою нервную систему от лишних экзистенциальных кризисов. Это осознал ещё Будда. А ведь стоит к нему прислушаться.       Нужно просто перестать тратить все жизненные силы на размышление об этом. Не пытаться достичь выдающихся успехов за отведенный срок. В любой день тебя может сбить машина, упадет кирпич на голову или ты споткнешься на улице и упадешь, сломаешь шею — и моментальная смерть без предварительных ласк и обещаний о большем.       Когда примешь, что твоя жизнь — абсолютная посредственность, и что всем по большей части плевать на тебя, кроме родителей, конечно, которыми движут инстинкты и психология, то жить станет намного проще. Перестаешь сразу кому-то что-то доказывать, делать напоказ и рвать задницу для получения степени в университете раньше друзей. Ведь в этом тупом соревновании все окажутся на одном финише, и никакие грамоты, медали или бумажки с денежным эквивалентом мы с собой в гроб забрать не сможем, — не считая особо продуманных, которые в буквальном смысле кладут это все рядом с собой.       Какой смысл в этом, если в конце концов и тот бездомный, и президент твоей страны будут служить удобрением для земли и кормом для червей. А, ну, президент будет более изысканным удобрением. Хотя, по сути, все — органика, и будут разлагаться на одни и те же вещества. Пожалуй, единственный вред от смерти — трупный яд, который немного отравит почву, но в целом ничего глобального, пользы больше. Видишь? Мы даже нашли плюсы!       И поэтому у Исака такое отношение ко всему. Понять все эти простые истины немногим людям удается даже к сорока годам. Возможно, они прочитали это из какой-то умной книжки, а возможно — дошли сами, но суть одна — они не обременены страхом смерти, и живут в свое удовольствие, получают радость от простых вещей, таких как вкусный кофе с утра, поцелуи любимого человека, кошка, лежащая на груди, теплая погода, запах на улице после дождя, первый весенний ветерок, интересный фильм, прибавка к стипендии или зарплате, захватывающая книга, домашние кактусы, которые наконец-то расцвели… Может, счастье в мелочах, но для него важнее понять, что такое вообще это ваше счастье.       Другое дело — интерес. Когда жизнь однообразная и скучная, идея пойти на поводу своего подсознания не кажется такой безумной.       Другое дело — подсознание ли Инк? Не кажется ли Исаку все это? Или его мозг окончательно повернулся от бессонницы?       — Мы можем начать с простого. Твои родители. Ты никогда не обращал внимания на то, что они немного безразлично относились к тебе?       — Я не испытываю эмпатии. Для меня это было вполне нормально детство.       Если вообще можно считать, что оно у Исака было.       — Их цвет глаз и волос. Какого вероятность, что у кареглазых родителей появится ребенок с гетерохромией, если в их генотипе не было гена с таким признаком. Да, цвет твоих глаз обусловлен мутацией в генах, однако у тебя голубой и желтый цвет. Также не забываем про волосы, родимое пятно…       — Я знаю, что приемный. Нашел свидетельство несколько месяцев назад.       В какой-то момент в его голову закралась мысль, а не из-за этой ли новости все пошло так… под откос. Психотерапевт Исака, Кор, на последней встрече, которая была около четырех месяцев назад, задавала тот же вопрос, но парень отвечал отрицательно.       Это не вызвало удивления. Как и все остальное в его жизни. Почему-то он знал, что не из-за этого. Ему было плевать. Просто плевать. Ну приемный и приемный, что с того? Как будто сейчас его отношение с матерью от этого поменяются?       Однако по невыясненным обстоятельствам психотерапевт пропала. О ней ничего не смогли сказать ни в центре, ни общие знакомые. Девушка, всего на несколько лет старше Исака, как будто испарилась, а сам он перестал пытаться искать ей замену.       Но Нейтону что-то известно. Исак слышал, как единожды её имя звучало между ним и Дефзом в весьма…негативном ключе, и несмотря на отсутствие той же эмпатии, он смог различить в их интонациях серьезный и взволнованный тон.       — Итак, ты нарисовал короткую соломинку, которую я вытащил. — Исак скрестил руки на груди. — Что дальше? Мой приемный отец, Джеймс, мертв уже несколько месяцев. Моя приемная мать, Лиза, в глубокой печали, а я, как прекрасный приемный сын посещал её в больнице после их общего отравления после какой-то поездки за границу в последний раз больше месяца назад. Я даже не писал ей, понимаешь? Это моя чертова благодарность за все, что они для меня сделали. Я вообще не понимаю, зачем они меня взяли, если так…если мы так и не смогли установить с ними теплые отношения, хотя беря в учет мою болезнь это является настолько бредовым, насколько звучит.       Инк усмехается.       — А с чего ты взял, что они тебя хотели? Что ты не свалился им на голову?

Ой.

Ой.

Принудительное усыновление.

      Программа усыновления отдала мальчика с кодом, спрятанным в его генах, обычной семье сразу же после рождения, чтобы спрятать от недоброжелателей.       — Мой биологический отец был членом какой-то правительственной программы, у него был так называемый ключ от большой красной кнопки. Не удивительно, что его хотели похитить и убить. Неудивительно, что он завел ребенка с какой-то женщиной, чтобы просто обезопасить себя и важные данные. Неудивительно, что ему приказало так сделать правительство.       — А ты думаешь, все это делается из большой любви? — Инк наклоняет голову к плечу, умиляясь его наивности. — Любовь — чувство возвышенное и глубоко личное. Это вершина нравственного отношения к тому, кого любишь. Твои биологические родители любили друг друга, Исак, но по-другому. Какие средства выражения своих чувств ты знаешь? В том числе твой частный случай.       — Мой — искусство. У кого-то это творчество, писательство, музыка, танец.       — Все это — самовыражение. Я покажу тебе, как это было у Анны и Джима, твоих биологических родителей. Да, они не хотели тебя, но они должны были. В процессе, чтобы справиться со стрессом принуждения, люди могут внушить себе, что они желают внушаемого, хотя подсознательно того не хотят. Подсознание вообще очень интересное место. Скрывает столько, сколько ты и представить себе не можешь. У вас, людей… Гены, хромосомы, генетический материал — это не просто единицы, которые передаются по наследству. Они хранят определенную информацию. Воспоминания. Есть некое пространство,пути, через которые можно получить доступ к этим воспоминаниям. Все очень просто. Я — это ты. По крайней мере часть тебя. Эволюция забавная штука. Гены, наследственность, изменчивость. Некоторые качества передаются из поколения в поколение, некоторые утрачиваются, но если ты как следует напряжешь свои извилины, то, возможно, получишь доступ к информации. К своему прошлому. Ты же хочешь узнать свое прошлое?       — Конечно хочу…       Инк встает из-за стола, и после размашистого движения руки все пространство вокруг меняется, появляются краски, теплый оранжево-золотой свет, величественные стеллажи, уходящие в бесконечное небо, а на них — сферы с дымкой внутри, меняющей свой цвет после касания Инка, пока не выбравшего, какую взять. Пространство преображается под умелой легкой рукой Творца.       — Бери любую.       — Прям любую? — Недоверчиво спрашивает Исак.       — Ага.       — Что если я возьму ту, после которой мне не захочется узнавать дальше?       — Не беспокойся. Твой мозг сам решит, какой фрагмент памяти показать.       Юноша медленно выдыхает и переводит взгляд на сферы. Все это похоже на момент из Головоломки, но Исак не чувствует себя Радостью.       Он решает, что раз уж его воля ни на что не влияет, и все уже предрешено, то возьмет ту, к какой сама потянется рука.       Ладонь касается твердой полированной поверхности, подхватывая увесистый шар.       — Хорошо. Теперь сосредоточься и сконцентрируйся только на этой сфере, только на этом воспоминании.       Исак так и делает. Он не знает почему, но именно сейчас он хочет доверять Инку, хоть и до этого скелет не показал себя как личность, заслуживающую хоть каплю доверия.

***

      Молодая девушка и немного старше неё парень сидят друг напротив друга, сверяя свои ноты.       — Готова, милая?       — Подожди, я забыла включить камеру. — Мягко улыбается мужу девушка, качая головой. Она встает, бережно придерживая свое шелковое черное платье, подходя к объективу. Наклоняясь, её лицо находится очень близко, так, что можно разглядеть белоснежные маленькие кудри, спадающие с лица.       — Наш будущий сын обязательно должен услышать, как мы поем эту песню для него.       — Откуда ты знаешь? — Шуточно дует она губы, смотря на него через плечо. — Может у нас будет дочь.       — Я чувствую, что сын. — С усмешкой говорит Джим.       — Как это, что беременна Я, а чувствуешь ты? — Она выгибает светлую бровь.       Мужчина пожимает плечами.       — Давай, садись за фортепиано. Хочу услышать твой чудесный голос. — Он тепло улыбается ей.       — Хорошо хорошо, — тихо смеётся девушка, включив камеру и отходя к своему месту на музыкальный инструмент.       Они переглядываются, когда мужчина перехватывает в руках гитару.       — И-и-и… Начали.       Послышались спокойные аккорды гитары. Неспешная, плавная, тягучая как время мелодия полилась из-под его пальцев, и через несколько секунд мелодию подхватывает девушка. Будучи оба людьми творческими, но отец Исака ценил музыку, а мама — искусство, однако она имела природный талант к пению, поэтому мужчина предложил сделать из его соло дуэт, исполнив их любимую песню в качестве подарка сыну на будущее.       Его голос был расслабляющий, уверенный и спокойный, внушающий доверие и чувство безопасности, родительского тепла. Которое Исак так и не получил.

Делай вопреки, делай от руки Мир переверни, небо опрокинь В каждом наброске, в каждом черновике Учитель продолжается в своем ученике Всю мою жизнь я иду ко дну Всю мою жизнь я искал любовь Чтобы любить одну Они сказали — нас поздно спасать и поздно лечить Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы Лучше, чем мы… Лучше, чем мы… Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей, и голосами их детей Нас просто меняют местами Таков закон сансары, круговорот людей О-о-ой, мама… Нас не стереть, мы живём назло Пусть не везёт, но мы своё возьмём Это небо вместо сцены, здесь всё вверх ногами И эти звёзды в темноте — тобой зажжённый фонарь Тысяча меня до меня, и после меня будет Тысяча меня и в тысячах не меня, тысяча меня И мы снова вдребезги и нас не починить Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы Лучше, чем мы… Лучше, чем мы…

      Последний припев берет на себя девушка. Ее голос очень мягкий, нежный, ровно как и ее плавные движение рук по клавишам фортепиано.

Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей и голосами их детей Нас просто меняют местами Таков закон сансары, круговорот людей О-о-ой, мама.

***

      У Исака не стоит ком в горле. У него не наворачиваются ненужные слезы. Не трясутся руки. Он не тянется быстрее к следующему воспоминанию, лишь бы не заостряться на этом.

***

      В деревне раннее утро, щебечут птицы, кричат петухи, домашний скот издает всевозможные звуки кудахтанья, мычания, хрюканья, фырчания, блеенья, лая и протяжных ≪мяу≫. Пожилые и не очень женщины в косынках, или заплетенными в высокий пучок тонкими, ломкими от прожитых лет волосами, выходят на скотный двор или в сараи. Одни — чтобы убрать грязь и мусор, другие — взять корм, третьи — пастушки, выводят стадо из загонов и ведут по широкой дороге к полю, чтобы провести там половину дня. Мужчины заводят тракторы, собираются на работу в колхоз или соседнюю деревню или, кому очень свезло выхватить рабочее место, в город на завод. Солнце встает, начинается день. Каждый день на свет появляется новая жизнь.       У молодой женщины начинаются предродовые схватки. Её лицо корчится от боли, морщины на лбу, раннее не видневшиеся, пролегают, выражая уровень её мук, в то время, как со лба и висков катятся капли пота, а по щекам — обжигающие слезы. Дофамин и адреналин из последних сил тащут нагрузку на себе, но они и не представляют, что работать им предстоит еще несколько часов. Это тяжелый день для всех, включая мужа девушки, который крутится вокруг нее, вытирая капли пота со лба и промокая белоснежные волосы, пока она дышит через рот в перерывах.       Не дождавшись скорой, он везет ее на своем стареньком Додже Чардере 1967 года из отдаленной деревни, где нет даже медпункта в райцентр.       Женщина кусает смятый в комок край свободного платья, чтобы сдержать болезненные стоны, а пальцы одной из рук, которой она не держится за Джима, впиваются в край кофейного цвета шарфа, заботливо накинутый мужем минутой раннее из-за минусовой температуры на улице после вчерашнего дождя.       Никто из них не знает, что этот шарф потом будет носить её осиротевший сын.       — Джим… Мы не доедем, не доедем…. — Плачет она, садясь на заднее сидение.       — Все будет хорошо, ты веришь мне? — Спрашивает мужчина, заводя машину. — Мы успеем. Мы доедем вовремя, и ты родишь нам нашего прекрасного сына, я верю в тебя, Анна, продержись еще немного.       Девушка возводит глаза к потолку, прикусывая губу. Она знает сколько ехать. Она знает, что они не успеют вовремя, а из-за ее тяжело-протекавшей беременности все может закончиться плачевно, но она кивает, потому что худшее, что может случиться — это авария из-за трясущихся рук Джеймса и размытая дорога.       Дорога после дождя еще не просохла, через пол часа машина наглухо застряла в грязи, и никакими силами сдвинуть её с места не удалось, хоть и Джеймс был высоким, крепким мужчиной тридцати лет. События черной полосы неудач начали медленно, но верно выстраиваться в ряд, и у Анны было очень плохое предчувствие. В том числе усиливалось оно постоянно возвращающимися болями со все более и более интенсивной силой.       К счастью, дорога только одна, и через некоторое время на ней замаячила ≪скорая помощь.≫. Врач оказался пожилым мужчиной с большим профессиональным опытом, в том числе акушерским. Ему уже приходилось принимать рода в сложных условиях. Что очень пригодилось, когда девушка прокричала, что уже не может терпеть, и кажется она с минуты на минуту начнет рожать.       Но вскоре выяснилось, что здесь был особый случай.       После осмотра врач констатировал, что роды действительно практически начались. Самое неприятное то, что ребенок шел неправильно, более того, по всем признакам пуповина обмоталась вокруг него и могла задушить.       Выбор был небольшой — либо сразу вести роженицу в больницу, но в этом случае ребенку с большой долей вероятности помочь уже не успеют; либо прямо здесь проводить кесарево сечение, что означало огромный риск для матери. Получалось, что или мать, или ребенок, так или иначе находились в смертельной опасности.       Выложив все факты, врач из бригады скорой стал ждать их решения.       Анна корчилась от предродовых мук и пыталась через сомкнутые веки посмотреть на мужа, который стал бледнее смерти.       Многие женщины во время этого процесса кричат, что лучше бы их убили, чем испытывать такую адскую боль. Спасибо, матушка Природа.       Его сердце разрывалась от боли и беспокойства за свою жену. Его разум — от долга и целью государства. Сложно принимать решение, когда тобой руководят эмоции. Поэтому он их подавил уже как несколько лет.       Водитель скорой вышел из машины с пачкой сигарет, держа одну в зубах, и предложил будущему отцу прикурить. Джим, раннее яро заботящийся о состоянии своего здоровья, чтобы его ребенку передались самый лучшие гены, принял вторую сигарету за всю свою жизнь.       Первая была в тот день, когда его приняли для этой программы.       — Джим… Дорогой, что… что ты думаешь? — Всхлипнув, спросила девушка, ища его руку. Про курение она ничего не сказала, хоть и все время их отношений поддерживала его стремление отказа от пагубных привычек. Анна бы не отказалась от бутылки крепкого коньяка, чтобы скрасить её последние часы, раз уж на то пошло, но это может значительно осложнить роды и усилить кровотечение, которого и так было не избежать.       — Ты помнишь наше… обещание? — Джим сжал её ладонь и поднеся к губам, поцеловал пальцы. Под обещанием он подразумевал ≪миссию≫ правительства по рождению этого ребенка. Их сына. Исака. Он наклонился ниже, чтобы никто не мог их слышать, пока боли немного ослабли. Врач беспокойно посмотрел на часы. — Милая, они выбрали нас из тысяч других. От наших усилий и трудов зависят множество жизней всей Америки. Их спокойствие и безопасность. Ты же помнишь, несколько лет назад уже было покушение на Ключ, Организация находит все новые и новые ходы обойти наши системы защиты, и правительство решило открыть эту программу, чтобы обезопасить наших людей. И выбрали именно нас. Из тысяч других кандидатов. Потому что ты — самая умная, сильная духом и телом девушка, которую они смогли найти, чтобы родить нашего сына. Ребенка, в днк которого будет спрятан новый ключ, новая комбинация… Прошу тебя, выложись на все сто. Роди нашего мальчика, и останься жива, чтобы мы смогли быть все вместе, растить и воспитывать его. — Он наклонился, и поцеловал жену в темное родимое пятнышко на её правой щеке.       Интересно, чем он руководствуется сейчас? Скрывает помыслы с личной выгодой под маской такой искренней заботы? Или может наоборот?       — Ты постараешься для меня?       Анна кивает, по её щекам текут слезы.

А. Ясно. Эгоист.

Благими намерениями выстлана дорога в ад.

      — Если я… умру, — она сглатывает, начиная снова корчится от боли, но старается изо всех сил говорить внятно. — И ты останешься один… Милый, даже если случится самое худшее для Исака… прошу, поговори с братом, чтобы они… взяли его к себе. Ему нужна семья. Не такая, как мы.       Ребенка удалось спасти.       Хотя, когда его извлекли на свет, он был уже совсем синюшным и практически не дышал. Еще немного — задохнулся бы. Врач сумел привести его в чувство, и через пару минут округу огласил громкий крик, извещавший мир о рождении нового человека. Это был вполне здоровый, судя по внешнему виду, мальчик, о чем тут же сообщили родителям, что они и так знали. На самом деле, не имело значение, была бы у них дочь или сын. Их мнение здесь играло последнюю роль.       С матерью все обстояло сложнее — у неё началось сильное кровотечение.       В конце концов, доктору все же удалось с ним справиться. Он провел необходимую обработку, наложил швы, после чего маму с новорожденным доставили в больницу. Девушка хоть и потеряла много крови, но держалась молодцом.       Страшное случилось позже, на следующую ночь, ближе к утру. У нее вновь открылось сильнейшее кровотечение, и на этот раз врачи спасти её не смогли.

***

      Пальцы Исака разжимаются, и сфера выскальзывает из его рук, летя с огромной скоростью к бездонному полу. Инк подхватывает её у самого пола.       — Осторожно, Исак. Это твои воспоминания. Если ты их разобьешь, то лишишься памяти и потеряешь себя, забудешь, кто ты есть. И останешься здесь навечно.       Но слова Инка пролетали будто сквозь него. Он больше не чувствовал ни кончиков своих пальцев, ни тела. Словно оно стало воздушной, мягкой ватой, и стоит лишь дуновению ветерка направиться в его сторону — он тут же уплывет.       — Сколько… я уже здесь нахожусь?..       Его мать умерла, пока рожала его. Его мать умерла из-за него.       Исак не должен чувствовать боль и сожаление, но он ощущает вину.       — Пару часов. Не волнуйся, твое тело продержится пару дней. Но если ты не вернешься вовремя, то впадешь в кому. И рискуешь застрять здесь навечно.       Парень переводит на Инка опустошенный взгляд.       — О, боже. Не делай такое лицо. — Инк закатил глаза. — Ты считаешь это трагедией? Что насчет того, что у твоего отца после смерти твоей матери началась депрессия и он самоубился выстрелом дробовика? Кстати, сестра твоей матери жила неподалеку, и была первой, кто обнаружил его труп. Кстати, дробовик теперь у них с Полом, её мужем, дома. Кстати, угадай, кто убил из этого дробовика их дочь — Кор, твоего психотерапевта? — Инк оскалился, загибая каждый палец на свое саркастичное ≪кстати≫. Он заметил шок на лице Исака и разгорелся ядом еще больше. — Давай. Соображай. Твое семейное древо не такое большое. У твоей матери была сестра, у сестры был муж, а у них дочь, которая по счастливым стечениям обстоятельств стала твоим лечащим врачом. Звезды так сошлись, или ваше правительство подсуетилось — это я сказать не могу, но тебе придется просто принять тот факт, что она мертва. И тоже из-за тебя. Все умирают из-за тебя Исак. Не поэтому ли она не выходит на связь уже несколько месяцев? В гробу не ловит связь. — Улыбнулся он.       — Кор… Она… моя двоюродная сестра? — Едва шевеля языком проговорил Исак, ощущая, что он стал будто каменным. — Пол — её отец… Но у них другая фамилия. — Сказал он почти отчаянно, надеясь, что это все какая-то шутка или жуткое совпадение.       — Они сменили фамилию. — Инк закатил глаза.       — П-получается…несколько месяцев назад, в той деревне, когда я приехал показать свою картину, и нам с Эриком и Гено удалось сбежать, э-это … это были наемники, которые пришли за Полом?       — Да. По сути, они должны были выйти на тебя через несколько месяцев, но тогда те парни и девушка еще не знали тебя в лицо, и если бы не твои телохранители, гнил бы ты в сырой земле, а им прилетело бы по шапке. Потом они вышли на Кор, когда она приехала разбирать вещи в доме отца. Потом они вышли на тебя, но ваша милая Кросс вдруг решила перейти на светлую сторону, стала телохранителем Дэстони и решила не похищать тебя.       — Черт возьми… Дэстони. Дерьмо. — Исак схватился на голову, делая шаг назад.       — Ты не знал? О, мой хороший, эта девушка убила не одного человека из твоего окружения. Теперь у тебя достаточно поводов её ненавидеть? Ой, она же встречается с твоим лучшим другом. Ты не беспокоишься за его безопасность?       Исак складывает руки на груди и думает долгую минуту.       — На самом деле, — медленно начинает он, перекатывая слова на языке. — Это Нейтон поставил её в качестве телохранителя Дэста. Я думаю, она уже сделала свой выбор.       — В положительную сторону. — Подтвердил Инк, весело кивнул.       Не понятно — для чего ломал комедию. Исак начинает злиться. Что за чертовы эмоциональные качели? Это место скоро сведет его с ума.       — По крайней мере, Кросс находится под руководством Нейтона, и, если что-то пойдет не так… он будет первым кто узнает. — Говорит парень, глубоко вдыхая и выдыхая в попытках успокоиться. — Так что за жизнь Дэстони я могу не волноваться.       Инк пожимает плечами.       — Бери следующее.       Исак медленно разворачивается к полкам, пробегая глазами по бесчисленным рядам. Воспоминания в сферах. Сферы на полках. Полки в рядах. Ряды в стеллажах. Стеллажи в стене. Стена в голове.       Она как граница. Если стену поставить посреди пустого пространства.       А границы в голове.       Исак берет следующее.