Первая параллель. Завтрак в деревне
5 мая 2019 г., 21:06
Indila – Run Run
My name is Melna.This is my story.
Стук колёс эхом нёсся от движущегося состава, едва видимого в облаке пыли и песка, к самым ногам заблудшей женщины, отдаваясь в ступни, пропуская через земное нутро судорогу. На ум приходила странная ассоциация с мурашками на человеческой коже. Но как, скажите на милость, вибрация доходила до неё? Ведь поезд шёл далеко, очень далеко. Глаз едва мог различить его неверные очертания. Но шум стоял такой невыносимый, как если бы она стояла в нескольких метрах от железнодорожного полотна, наверняка ходившего ходуном и выбивавшего искры под натиском такого монстра. Машина, к слову, для полного сходства с инфернальным зверем, оглушительно ревела то ли мотором, то ли двигателем, то ли это и вовсе был скрип обшивки и креплений вагонов. Становилось жутковато, но, не имея иных ориентиров в этом царстве бархатных, испещрённых мягкими бороздами и слепящих песчаным «золотом» холмов и гор, она смело пошла прямо. Её бы успокоила близость железной дороги, возможность встретить этот состав на обратном его пути. А ещё лучше было бы обнаружить где-нибудь невдалеке от рельсов поселения. Да! Где будет вода, укрытие от зноя и люди. Кажется, сейчас желание общества встало в один ряд с исключительно физиологическими потребностями. Неизвестно, сколько она уже прошла так, игнорируя стёртые о колкий песок ноги, разбухший во рту язык и помутневшее, еле различавшее предметы вокруг зрение, если бы не постепенное угасание рёва, снижение земной дрожи и резкое, отчётливое, столь непривычное и даже пугающее в этом месте храпение. Женщина остановилась не сразу. Сначала слух уловил этот сигнал, очень близкий, доносившийся снизу, со стороны её левого бока, но тело продолжало идти, пока мозг не обработал полученную информацию и не приказал встать. Глаза сдвинулись, медленно, в сторону источника звука и ничего не увидели поначалу. Однообразный песок, бесконечный, бескрайний, блестящий, ненавистный. Но, странное дело, в одном месте поверхность будто бы зашевелилась, и песчинки стремительными ручейками побежали прочь с обозначившегося бугорка. Змея? Стоп, а кто это – змея? Откуда она знает такие слова? Бугорок тем временем стал расти на глазах, расползаться, и из-под золотистого налёта появился светло-бежевый лист, на первый взгляд, картона или древесного материала, очень большой и несуразный для местных пейзажей. Прямоугольником он резко поднялся, будто стряхивая с себя остатки пыли, а затем в буквальном смысле отлетел прочь, оставляя вместо себя скрючившегося человека. Человека! Правда, при ближайшем рассмотрении энтузиазм поубавился. Обнаруженный незнакомец оказался настолько измождённым, что тело его практически не двигалось, отчего нельзя было уловить дыхание, стук сердца или иной признак жизни. Но всё же женщина не отчаивалась. Она аккуратно взялась за иссохшее запястье, боясь ненароком не сломать его, и принялась ощупывать его в поисках пульса. И, к великому её счастью, подушечки пальцев уловили слабые удары, будто протестующие, борющиеся с приближающейся смертью. Человек с трудом разлепил веки, щурясь от попавших в глаза песчинок, а затем надтреснутый, еле уловимый слухом голос глухо произнёс: – Во… Ды… Дважды повторять не пришлось. Смущало другое обстоятельство – где в этой бескрайней губительной долине раздобыть хоть каплю жидкости? Странный скрип справа привлёк внимание женщины. Обернувшись к его источнику, она чуть не вскрикнула от изумления. Посреди голого песка, будто вырвавшись из-под земли, торчала теперь проржавевшая старинная водяная колонка с небольшим ведром, подвешенным сбоку. Впрочем, может, пора перестать всему удивляться и принять необычность этих мест как данность? Набрав полное ведро свежей, ледяной родниковой воды и вдоволь напившись и умывшись, пробудившаяся направилась к старику (по крайней мере, количество морщин на его едва прикрытом одеждой теле говорило о преклонном возрасте) и, недолго думая, окатила его с ног до головы, посчитав это самым оптимальным способом взбодриться. Незнакомец сначала не реагировал, но постепенно его тело пробудилось от анабиоза и заставило хозяина резко подскочить и даже прикрикнуть: – Эй! – он уже окончательно проснулся, пришёл в себя и теперь стоял на своих двоих, чуть согнувшись в спине и подрагивая от ощутимого порыва ветра, поигрывавшего с мокрой одежонкой. Увидев нахала, который так грубо обошёлся с ним, старик прищурился, но улыбнулся. – Хвала Небу и Трём светилам, я теперь здесь не один. Дитя, есть ли ещё вода? Мне бы напиться… – Конечно, – тон дедушки её несказанно обрадовал. Он говорил весьма современно и на понятном языке, а значит, не был сумасшедшим. Женщина побежала к колонке и снова набрала полное ведро, мигом опустошённое необычным стариком. – А вы кто? – Ох, – он не сразу смог оторваться от питья. – Если бы ты пришла тысячу рассветов назад, я бы ещё не смог тебе ответить. Но видит Небо, теперь я в трезвом уме и знаю, кто я. Я – Тибериус. – Это ваше имя? – брови её слегка приподнялись. Не самое распространённое имечко. Если, конечно, это не род занятий какой-то. – Конечно. А ты, стало быть… – Извините. В голове сплошной туман. Я даже плохо помню, откуда я и как здесь оказалась. – А! – старик отбросил ведро, и в тот же миг колонка с тем же скрипучим звуком провалилась под землю, оставляя после себя лишь ровный слой песка. – Стало быть, ты здесь недавно? Ничего, ничего, я первые две тысячи рассветов тоже ничего не понимал, не помнил и боялся всего жутко. А потом, раз, меня будто громом поразило, имя всплыло в голове, да так чётко! – дедушка с каждым словом всё сильнее распалялся, чем несказанно напугал женщину. – Но, знаешь, тебе не стоит повторять моих ошибок и ходить в неведении. Имя нужно в любом случае. Хотя бы для того, чтобы в случае опасности тебя могли позвать на помощь. Так что давай мы тебя всё же назовём как-нибудь? – Подождите, подождите, – она резко отпрянула, понимая, что ошиблась с вердиктом относительно психического здоровья Тибериуса. – Две тысячи рассветов? Вы тут рассветами время считаете? – Как видишь, –Тибериус развёл руками. – Часов тут нет. Ох, а вот в моём родном городе в каждом доме были часы, и не одни! – эту новость он изрёк с особой гордостью, важно выпятив грудь. – Ну да ладно, болтать можно бесконечно… – Нет уж, извольте! Вы пробыли здесь, – она подсчитала в уме. – Исходя из ваших слов, вы пробыли здесь три тысячи дней?! – Больше, гораздо больше, дитя, – старик улыбался всё шире, демонстрируя почти беззубый рот. – Ну, ты так у меня всё вызнаешь, и говорить будет не о чем. Пошли лучше отсюда, – и он потянул её за руку. Скосив глаза, женщина приметила на своём запястье, в которое вцепился Тибериус, странный браслет. Выполненный из плотной белой бумаги, он опоясывал руку и содержал прямоугольник из такого же материала, на котором начертаны были строгие символы чёрного цвета. Женщина некоторое время смотрела на него, а затем обратилась к своему собеседнику: – Можете прочесть это? – Хм, – дедушка склонился в задумчивости, пощупав сие украшение. – Нет, странные знаки. Не местные. Я, знаешь, раньше видел такие, помню… – он наморщил лоб. – Да, каждый рассвет читал я большое полотно, сплошь покрытое такими символами. Но сейчас, хоть убей, не помню, как это делается. Ну ничего, глядишь, ещё через тысячу поднятых светил вспомню! Тогда и прочитаем, – он просиял, чем напугал её до глубины души. Перспектива вырисовывалась не радужная. – И всё же, надо тебя назвать. Предлагаю Сонатой. По-моему, очень красиво. Совершенно поникшая головой, Соната безвольно последовала за разгорячённо болтавшим Тибериусом куда-то по песчаному полотну, совершенно не ориентируясь, не понимая, вышли они с того места, где Тибериус готовился принять смерть (или просто ждал прохождения очередной своей «тысячи рассветов»), или же всё время кружили по одной и той же дорожке. Но вот, пройдя чёрт знает сколько километров (или в чём вообще можно измерить абсолютно не меняющуюся дорожку обожжённого песка, царапающую босые ноги?), Соната буквально врезалась в остановившегося Тибериуса, который опустился на корточки и чуть смахнул ладонью песчинки. Под золотистым напылением обнаружился, вопреки всем ожиданиям, камень, крепкая скальная порода, отдающая живительной прохладой. Старик улыбнулся и, показав на находку пальцем, хихикнул. Женщина не знала, что и думать. Стало быть, этот полоумный знает, куда идти? Дальнейший путь стал веселее. Солнца не испепеляли больше всё живое, скальные образования под ногами теперь попадались всё чаще, дышать стало легче, и жажда разомкнула свои удушающие объятия. Тибериус заговорил быстрее. Оказывается, он всю жизнь прожил в маленьком городке, очень чистом и приличном, но однажды на его жену ополчилось всё население, обвиняя в колдовстве: – А она что, она просто, когда высаживала овощи да зерновые, поплёвывала в землю, прежде чем опустить семена. И, знаешь, у нас такие хлеба каждый год рождались, что соседям и не снилось. Может, оттого её и невзлюбили… – старик пожал плечами, умолкая на несколько секунд. – А у нас с такими разговор короткий – её на костёр, а меня в изгнание, в леса. И вот иду я, помню, слёзы глаза застилают, в носу – гарь и дым от тела жены, света белого видеть не хочется. А потом ступил на какую-то полянку и чувствую – отпускать меня начало, боль прошла, и будто голос какой нашёптывает… А потом резко стало жарко, душно, и я здесь, прямо посреди этой пустыни. Только я там не один был… Ох, ну что-то я заболтался, –Тибериус как-то резко оборвал свой рассказ и указал вдаль. С далёких горных вершин, усыпанных золотистым песком поверх могучего камня, доносился раскатистый, пугающий рёв хаоса, когда-то создавшего миры и грани, но за гордыню и неповиновение выброшенного с райских глубин на бренную земную кожу. Дедушка зачарованно смотрел на них. Чувствовалось, что простота и ясность горной гряды вселяла в него надежду и успокоение. На спине его мешковатой одежды, длиной своей доходившей ему до колен, красовались надписи, вышитые и приклеенные, на том же необычном языке, что и на браслете Сонаты. Не задавался он вопросами о смысле всех тех слов. Всё это было найдено в странствиях и не имело иного значения для него, кроме удобства и спасения от непогоды. С неба упали первые капли. Женщина, шедшая следом за стариком, поёжилась. В голове её всплыли мысли об укрытии. Капли были холодные, но теперь тело хотело согреться. Стоило мыслям проскользнуть в голове, как на плечах ощутилась тёплая ткань. Куртка! Соната закуталась в неё, застёгивая пуговицы. Её проводник оглянулся со смехом: – Дитя, если начинается дождь, не спеши кутаться в дождевик. В этих краях Погода идёт своей дорогой. Непредсказуемой, – со скрипучим хохотом он нахлобучил на голову ушанку, взявшуюся таким же способом, из воздуха. Женщина непонимающе посмотрела на него, а потом вытянула руку вперёд и обнаружила на ладони своей уже не дождевые капли, но снежинки, хрустальные мимолётные украшения зимней красавицы. Будто в яростном танце она неосторожно обронила их с неба на землю, показав людям, пусть и мельком, невероятную красоту мироздания, а потом испугалась содеянного и обратила сокровища свои в воду. Кожу ног, лица и рук колко щипал подступающий мороз. Мысли об одежде потеплее не привели к желанному результату. На счастье, Тибериус, шедший быстрее благодаря тому, что не отвлекался на холод, взобрался на невысокий уступ, над которым виднелся чёрный зев пещеры. Укрытие! – Соната, давай быстрее! – она побежала изо всех сил, взбираясь следом за стариком. Оказавшись внутри, женщине пришлось зажмуриться, чтобы привыкнуть к мраку. Тибериус тем временем чиркнул чем-то, и каменные стены озарились тёплым, желтоватым отсветом костра. – Экая ты неженка. Тут нельзя надолго застревать на улице. – Почему здесь всё так? – Как? – Вещи появляются и исчезают. Погода бушует. Горы со снегом и пустыня совсем рядом находятся. Это странно. – Да, ты права. Но тут ещё много чего странного происходит, – он помялся некоторое время. – Люди появляются… и пропадают. – Пропадают? Нет, ну вот мы с вами появились, но пропадать… Умирают? – В том-то и дело, что нет! Тут что-то другое. Уф, ладно, хватит с тебя пока откровений. Давай переночуем здесь, а завтра снова в путь. – В путь? – Отведу тебя в деревню, где жил… Некоторое время, –Тибериус откашлялся, словно бы опять что-то недоговаривая. Соната хотела было спросить, что это он темнит, но её грудь пронзили ощущения, будто бы кто-то надрезал кожу. Женщина повалилась с камня, на котором было удобно присела у костра, и зашлась в припадке болевого шока, хватая ртом воздух. Старик переполошился, склонился над ней. Рубашка, скрывавшая её тело, начала пропитываться кровью от линии ключиц и до самого низа живота, образуя устрашающую фигуру «Y». Соната дрожала, буквально чувствуя, как истязатель, невидимый для них и оттого особенно пугающий, закончил с надрезанием и начала отгибать края кожи в сторону…***
Патологоанатом Джим О’Хара неторопливо приступил к аутопсии. Не то чтобы дело было запутанное – дела и не было вовсе. Жена шефа полиции скончалась при родах. Его вызвонили посреди ночи, объяснив, что без его навыков им не обойтись. Мужчина попытался огрызаться, но со старым знакомым, работавшим теперь в родильном отделении, спорить было практически бесполезно ещё в вузовские времена. Ему, видите ли, не давало покоя обстоятельство, приведшее к смерти младенца внутри утробы. Ох, эти врачи! И теперь Джим, вливший предварительно в свой рот пять кружек крепкого кофе, склонился над женщиной, завершив выполнение надреза и отогнув край кожи. М-да, дело, правда, странное. Вместо сформировавшегося плода, готового покинуть утробу – кровавое месиво. Складывалось впечатление, что её тело, к слову, молодое, подтянутое и весьма подходившее для естественных родов, само по себе раздавило ребёнка. Но как? Эксперт закурил, вооружился инструментами, взял кровь на пробу. Никаких патологий или аномалий. Ребёнок должен был родиться здоровым. Что же не так? Понятно, что организм матери не справился с такими повреждениями и дал сбой. Но что вызвало эти повреждения? Что? Джим отошёл от стола через час, так и не разобравшись. Труп задавал ему слишком много вопросов, не давая и намёка на правильный ответ. – Ты чёртов сфинкс у Пирамиды! – мужчина вымыл руки, а затем вытащил из кармана халата сотовый телефон. Унять шумиху в прессе теперь будет нелегко. Убийство шефа, теперь его жена… Их городок такого не выдержит.***
Ощущение выворачивания наизнанку и призрачных рук внутри себя прошло так же быстро и неожиданно, как началось. Соната перестала хрипеть, кашлять кровью и теперь просто лежала, боясь пошевелиться. Кровавые следы на одежде сами собой начали проходить и, будто бы впитываясь в ткань, растворяться на глазах. Тибериус сидел возле неё и молчал. Когда он увидел, что женщина в сознании и смотрит на него испуганно, то лишь пожал плечами: – У меня было нечто подобное, в первое время. Тоже как скрутило однажды, будто выедает кто-то, вгрызается в самое нутро. Кровищи было… Но я плохо помню, только припоминаю, как хватался за песок, думая отчего-то, что присыплю им раны, появляющиеся на теле, и они пройдут сами собой. Не прошли… Потом, как вот и ты, очнулся, ни тебе красных рек, ни травм, ничего. Больше такое не повторялось, – тут он обернулся к светилам на небе. Большого видно не было, зато ярким пятном выделялось белое, напоминая огромное блюдце молока. – И слава Небу! Женщина поднялась с каменного пола пещеры, ощущая, как затекла спина за время неподвижного пребывания на нём. Стало быть, каждый здесь чувствует что-то ненормальное. Значит ли это, что они мертвы? Может, их убивают где-то в другом месте, а их души здесь всё чувствуют? Нет, это бред. Бред, бред! С этим словом она и заснула, беспрестанно повторяя его про себя. Проснулась Соната от неприятного света прямо в глаза. Открыв их, она увидела, как проём пещеры заполнил огненный диск, нестерпимо бьющий жёлтым светом. Тибериус пребывал в дальнем углу обиталища, куда лучи палящего большого Солнца едва проникали, и копошился возле небольшого камешка. На зов старик обернулся и показал женщине свой приоткрытый рот, полный каких-то невиданных рачков и червей. Соната поморщилась, не в силах сдержать отвращения. Неужели он всегда питается такой гадостью? Впрочем, захочешь есть, и не до такого дойдёшь… Её немного испугало отсутствие у себя малейшего чувства голода. Ничего. Живот не бурлил, не возмущался, хотя она уже не ела… А сколько она не ела? Ну, как минимум один день. День, когда она встретила этого свихнувшегося старика. Который практически спас ей жизнь в ответ на своё спасение. Женщина поёжилась, поднимаясь с прохладного своего ложа, и помотала головой, отрицая желание разделить трапезу. И снова в путь. Как ни странно, снега на земле не было, хотя вчера, ещё до того, как на Сонату накатил этот дикий приступ, погода буквально ревела зверем, разбрасывая снег, превращаясь в неистовствующую метель и норовя поймать в свои лапы зазевавшихся странников. Теперь же – тишина, твердыня под ногами, каменные уступы над головой и безлесная, голая, неприветливая порода по сторонам, на которую иногда приходилось опираться, чтобы мелкими шажками преодолеть зияющие пропасти и овраги, в глубине которых таились подножья этих многолетних гор, красивых и ужасающих одновременно. – Эта цепь имеет название? – Соната несколько успокоилась после сна, пусть и лишённого сновидений, и теперь сама пыталась разговорить старика Тибериуса. – Сколько ей лет? – Ничего этого не знаю. Знаю только, что по ней мы быстрее всего выйдем к деревне. – А кто в этой деревне живёт? – Люди, кто же ещё? – усмехнулся старик. – Вы уверены, что к ним можно идти? – Деточка, я прожил в той деревне несколько сотен рассветов, и поверь, никто на меня и косо не глянул, не говоря уже о том, чтобы выгонять. Здесь вообще всё не так, как было там, – он задумчиво указал пальцем в сторону. – Там? – На той земле. Откуда мы пришли. – Простите, я плохо понимаю. – Ничего, поймёшь. Не сразу, но… А откуда, думаешь, были эти твои вчерашние выкрутасы? Он осёкся, так как за очередным крутым поворотом путники вышли на высокий карниз, вздымавшийся над раскинувшейся долиной, зажатой между несколькими особенно высокими пиками. Вершины пиков уходили далеко в небо, но у подножия, даже с немалой высоты, на которую они вышли, различались ровные ряды одинаковых, приземистых хижин, отгороженных друг от друга невысокими заборчиками, между которыми простиралась одна дорога. По этой дороге или, вернее, улице, сновали повозки, шли люди, кипела жизнь. Соната оживилась, увидев новые лица. Теперь-то ей нечего опасаться. Старик тут, возможно, надолго не задержится. Он вообще выглядел этаким паломником, привыкшим к жизни в дороге и, очевидно, сторонившимся большого скопления людей. Но она-то ведь не такая! Женщина так погрузилась в свои размышления, что не приметила озабоченного выражения лица старика, который отчего-то замедлил шаг. – Ничего не понимаю… – Что с вами? – Соната остановилась, в непонимании глядя на спутника. – Тут что-то не то. Смотри, – высохший палец указал на деревенские улочки. – Ничего странного? Ни одной женщины или девочки! Посмотри, посмотри! «Заблудшая» присмотрелась получше и растерялась. Действительно, по улицам неспешно шагали и торопились, гуляли и торговали, работали и играли мальчики, юноши и мужчины. Стариков не наблюдалось. Не было никого в платье или с длинными волосами, ни единой представительницы слабого пола. Соната попыталась рассуждать: – Быть может, грозит опасность, и всех девочек переодели в мужское? – Ты сама себя слышишь? – Тибериус вскричал, видимо, от всплеска отчаяния. – Их будто выкосила какая-то болезнь! Это… – тут он замолчал, так как они находились не на столь отдалённом расстоянии от поселения, и патрулировавший ближайшую сторожевую башенку парень, вооружённый копьём со стальным наконечником, оглянулся мельком в сторону крика. Путники вовремя пригнулись, а затем, когда опасность миновала, тихонько переползли влево, к удобному каменному валуну, за которым можно удачно спрятаться и пересидеть. – Немыслимо, – всё сокрушался старик. – Да что с вами? Говорю же, этому есть рациональное объяснение! Успокойтесь. Давайте я схожу и всё разузнаю. – Нет! Сама видела, у них охрана! Тебя не впустят просто так, а если и впустят, то там ты будешь в опасности! – Разве охрана – это ненормально? – Нет! Для моих краёв ненормально! В этой деревне селились мирные жители, не желавшие воевать или покидать эти места. Они задолго до нас с тобой нашли это тихое место, где дыры почти перестали появляться, и обжили его, приглашая к себе таких же мирных, жаждущих покоя. Это был рай, земля обетованная! А теперь? Одни мужчины, как пить дать, вояки и солдафоны! Где же все женщины? Вдруг со спины они оба услышали странный звук. Песня, исполняемая тонким, чистым голоском, льющимся по воздуху. Обернувшись, Соната увидела девушку, чей силуэт с трудом различался в лучах светил. Кажется, она была очень полной и вела на верёвочке какое-то пышное облако. Песня всё отчётливее доносилась до путников, девушка приближалась: Я люблю свою овечку, За неё поставлю свечку, Шерстку мягкую приглажу, Бога мира я уважу. Слышишь, я прошу немножечко! Тяжела моя дорожечка. Боже, забери ягнёночка, Матери оставь ребёночка. Казалось, девушка полностью погрузилась в исполнение, явно вкладывая в слова свой, особый смысл. Силуэт верно следовал к камню, слегка заворачивая направо, и вот они уже могли разглядеть незнакомку. Да, это действительно была девушка, очень молодая лицом, с несуразно длинными ручками, какие бывают у подростков в период активного роста. Одета «певица» была в простое льняное платье без каких-либо украшений грубого серого оттенка. Показавшаяся полнота девушки заключалась лишь в объёмном животе, казалось, «шедшем» впереди своей владелицы. На верёвочке босоногая пастушка вела пушистую белоснежную овечку, которая при каждом шаге кивала головкой, будто поддакивая словам песенки. Тибериус зачарованно слушал и, как и Соната, не сводил глаз с таинственной странницы, а когда она поравнялась с ними, не замечая ничего вокруг и пустыми глазами глядя перед собой, тихо произнёс: – Свет Небесного Отца да озарит твою дорогу, Мэлна. Благодаря этим странным словам девушка будто отмерла, часто заморгала, останавливаясь, а затем обернулась на Тибериуса: – Дедушка Тиб! – после такого радостного вскрика она бросилась на шею к старику. Всё это оставалось непонятным для ошарашенной Сонаты и недовольной овечки, чья прогулка была так хамски прервана. Встретившиеся знакомцы тем временем уселись у камня. Мэлна (так звали пастушку) часто заговорила, пребывая в сильном волнении: – Дедушка, без вас, без вас… Тут такое было! – Вижу, что у вас не всё в порядке. Набеги? Кочевники? – Ох, если бы. С тех пор, как вы ушли, сменилось несколько вождей. Последний был жаден до невозможности. Не знаю уж, как он к нам вообще попал… Он был не местный, пришёл из-за гор, – она указала пальчиком на вершины гор, которые когда-то обогнули Тибериус и Соната. – Ему хотелось власти, но не только над нами. Наших мужчин обучили военному ремеслу, заставили бросить жён и пойти на захват смежных земель. – Но какие тут смежные земли? – Тибериус рассмеялся. – Кругом только горы! – Вождь утверждал, что в горах есть селение, больше нашего и богаче. Он хотел заполучить их рудники. Мужчины пошли по его приказу, – тут на глазах девушки блеснули слёзы. – Вестей от них не было тридцать рассветов, а потом… Потом пришли другие воины. Они были высокими, их тела покрыты были странными узорами, а манера разговора напоминала перелай гончих собак. Они бросили к нашим наспех сколоченным сторожевым башням мешки и ушли… Когда мы внесли эти мешки внутрь, оказалось, что они набиты головами наших воинов! – Мэлна не удержалась и заплакала. Тибериус с горечью оглянулся на деревню, а затем стал утешать говорившую. – Это ужасно! – Нет, дальше было ужаснее. Эти солдаты вернулись и захватили нас. Это было нетрудно – ведь мы остались без воинов, сломленные духом. И с ними пришла их предводительница. Она так жестока и ужасна! Кажется, – девушка перешла на еле ощутимый шёпот. – Она ведьма. Все женщины по её приказу были согнаны в сараи и отправлены на самый тяжёлый труд, уход за животными, строительство новых домов. Женщины не имеют права выходить на свет без разрешения. Теперь мы многого лишены… Нас называют не иначе, как матками, – Мэлна вздохнула. – Ведьма позволяет солдатам делать с нами, что тем вздумается, особенно, когда это приводит к деторождению, – тут она с грустью посмотрела на свой живот. Соната вклинилась в беседу: – Тебе, наверное, тяжело работать? Живот очень уж большой. – Ничего, я скоро рожу. У нас все работают, без поблажек. Одни днём, другие ночью. Если рождается сын, то ведьма счастлива. Она отдаёт его на воспитание к своим воинам, и так её армия растёт. Эта армия завоёвывает новые земли, кажется, тут не обходится без колдовства… Но каждый набег приносит деньги и новых маток в наши ряды. – А если рождается девочка? Мэлна замялась: – Не знаю… Я ни разу не видела маленьких девочек, ни одной. Только из набегов пригоняют иногда, но если девочка не может рожать, ведьма её у себя не держит. – А что с ней делают? – Не знаю, уводят в дом ведьмы и всё. – А что ваш вождь? – Ведьма его убила в первый же день. Вернее, не так. Он подавился костью во время еды и поранил горло, умер, истекая кровью. Но мы думаем, что тут не обошлось без её влияния. – Мэлна, – у Сонаты остался ещё вопрос. – Почему же ты ходишь по свету и так далеко? Вам ведь нельзя. – У пастушки особые полномочия, – она с горечью усмехнулась. – Единственная моя отрада. Овцы любят дальние пастбища, потому я могу перегонять отару, дышать воздухом, смотреть на солнца… Мне очень повезло. Повезёт больше, если я рожу мальчика, – Мэлна любовно погладила живот. – Я смогу его видеть, хотя бы издали. Первый раз мне повезло… – Это уже не первая твоя беременность? – Конечно, нет, – снова горькая усмешка, а затем девушка спохватилась. – Ох, мне ведь пора уже загонять животных! Нельзя опаздывать… Дедушка, – напоследок она оглянулась на Тибериуса. – Послушайте моего совета, уходите отсюда. Прошлой жизни здесь нет и в помине. Место это наполнено страхом и смертью. Бегите. В непонимании и смятении остались путники. Соната попыталась вытянуть объяснения или хотя бы рассказ о прошлой жизни старика, но тщетно. Он лишь выглядывал из-за камня и смотрел на кипевшую жизнь внутри селения. – Я помню её совсем маленькой девочкой. Настолько маленькой, что она помещалась на руках своей матери, закутанная в пелёнки. А теперь, взгляни, она скоро родит второго… – Нам надо уходить. Мэлна права. Тут нам не будут рады. – Здесь нечисто что-то, –Тибериус погрузился в размышления. – Дождёмся темноты. Может, нам удастся проникнуть… – Вы в своём уме?! – женщина вспылила. – Вам ясно сказали, что нечего тут думать и ждать! Нас убьют на подходе! – Я не уйду отсюда,– твёрдо заявил старик, не сводя глаз с поселения. – Хочешь бежать, так вперёд. Это без меня. Я помогу своим людям. Соната только вздохнула. Ну, вот и что прикажете делать? Она и не заметила, как простое лежание на земле привело к глубокому сну. Когда сонной женщине удалось разлепить веки, мир вокруг погрузился во тьму, вполне обычную и естественную. Её спутник, казалось, не сдвинулся со своего места, продолжая таращиться вперёд. Только теперь на его лице плясали отсветы огня, далёкие и рассеянные. На вопрос Сонаты о происходящем старик ответил просто: – Что-то происходит. Женщина поднялась и выглянула из-за его плеча. Действительно, сторожевые башни были теперь пусты, зато в центре, где дорога расширялась и напоминала некую небольшую площадь, собрался народ. Теперь были видны не только мужские фигуры, но и женские, измученные лицами, одетые в льняные платья, одинаковые для всех. Как же их Мэлна называла? Матки. Почему? Из-за их низкого положения в этом сообществе? Сборище было подсвечено множеством факелов, расставленных по периметру. Вот по толпе прокатился ропот, и откуда-то из-под земли донёсся удар в барабан, гулкий, низкий, исходивший из нутра тверди. Наступила тишина. Удар повторился, теперь с удвоенной силой. После него безмолвие почудилось давящим, как затишье перед бурей. Третьего удара Соната ждала с нетерпением, как спасения от долгого ожидания, метания души. И на третьем ударе началось основное действо. Толпа медленно расступилась с одной стороны. Оттуда вышла, сопровождаемая несколькими юношами в набедренных повязках, старуха, сморщенная, облачённая в ветхий плащ из когда-то роскошного бархата, закреплённый у шеи потускневшей брошью в виде паука. Седые космы едва скрывали голый череп, обтянутый тонкой, «бумажной» кожей. Левая щека, повёрнутая к зрителю, почти полностью истлела, вместо себя оставив зияющую дыру с гнилыми зубами. Глаза у этой «красавицы» отличались серым оттенком и хищным, острым и проницательным выражением. Соната скривилась. Точно ведьма, даже внешний вид наталкивает на эту мысль. Толпа, по большей части мужская, отчего-то мнение женщины не разделяла. Они восхищённо вздыхали, неотрывно глядя на фигуру старухи, а, когда она развела руки и подняла их к небу в некоем таком приветствии, то и вовсе закричали в экстазе. Что это на них нашло? Чему тут радоваться? Тибериус сплюнул, заставив спутницу вспомнить о своём присутствии: – Господи, ну и коварна же она. Немудрено, что все мужики за ней бегают. – Простите? Вы о ком? Об этом исчадии ада? Она же рассыпается в прах с каждым шагом! – Это ты что-то не туда глядишь. Вон, в центре, видишь? Выплывает, как пава. Плащ расписной, а под ним – ничего, кроме молодого тела. Бесстыдница! Этим и держит власть. – Кажется, мы говорим о разных людях… Как это возможно? Тибериус прищурился: – А! Стало быть, ты с ведьмами дела никогда не имела. Они маскируются. Есть такие, как эта – для одних они прекрасные нимфы, другим видна их истинная личина. Кто-то под облик животных прячется. Этим они и опасны. Тем временем с другого конца две женщины, низко кланяясь и не поднимая глаз на предводительницу, вели под руки Мэлну, знакомую уже путникам. Девушка сохраняла спокойствие, и только лёгкая испарина на лбу говорила о нарастающих муках в её теле. Похоже, девушка подошла к сроку. Старуха властно посмотрела на неё, коснулась ладонью лба, смахивая капли, а затем указала на небольшую беседку в стороне, с развевающимися шторами на ветру. Процессия из юношей, старухи и женщин с Мэлной отправилась туда под радостные крики окружающих. Кажется, все были рады пополнению. Что происходило в беседке, было различимо по очертаниям, теням, бросаемым на шторы в отсветах огня, и крикам роженицы. Пару раз шторы отвело ветром, и Соната успела рассмотреть, что роды принимала ведьма, словно заправская повитуха. Юноши остались снаружи, словно почётный караул. Барабаны заиграли с новой силой, а толпа чуть ли не на головы друг другу прыгала в попытках увидеть, услышать, прочувствовать. Но вот крики утихли, сменившись частым дыханием и детским криком, пронзившим воздух и унявшим весь хаос вокруг. Люди затихли, барабаны смолкли, и вот женщины отдёрнули шторы, открывая взорам подобие кровати с окровавленными простынями, несчастную покрасневшую Мэлну, на лице которой блуждало ожидание и усталость, и старуху, на руках которой лежал маленький ребёнок, детёныш человека, некрасивый и удивительный, захлёбывающийся криками. Ведьма внимательно смотрела на него, а затем обернулась к матери, пережившей страдания. Повитуха улыбнулась ей, что выглядело зловеще и пугающе, а затем воскликнула, медленно поворачиваясь от Мэлны к народу: – Возрадуйтесь! Возрадуйтесь, ибо грядут великие времена! На нас снизойдёт благодать Земной Матери, ибо матка родила девочку! Лицо Мэлны на этих словах исказилось, отражая теперь непонимание. Женщины в толпе начали шептать молитвы, каждая на свой лад. Кто-то запел ту песенку про овечку, кажется, она стала традиционной. Тем временем мужская часть населения неистово загоготала, прославляя Земную Мать, а старуха, державшая в искривлённых временем руках окровавленного человечка с маленькими конечностями и головой странной, приплюснутой формы, обнажила пожелтевшие, прогнившие зубы иукусила младенца за ножку, чуть оттягивая её на себя. Соната вскрикнула и отвернулась, не в силах выдержать такое зрелище. Тибериус медленно зашептал что-то о Небесном Отце, так же пребывая в шоке. Толпа гудела, покрывая крик матери, которая всё это видела. Видела и ничего не могла сделать, удерживаемая рыдающими своими спутницами. Когда «заблудшая» снова посмотрела туда, старуха уже поднимала кровавые руки к небу, а затем резко опустила их вниз, от чего на близстоящих брызнуло немного крови с её кожи. Гул стал стройнее, теперь уже он был похож на общее выкрикиваемое слово: «Мать! Мать! Мать!» Мэлну тем временем подняли и увели прочь, чтобы не портила картину своими криками. Ведьма совершила лёгкий, плавный жест рукой, от чего налетел ветер, растрепал шторы, погасил стоявшие у беседки факелы, и растворилась в воздухе под гул одобрения. «Праздник» перешёл в следующую фазу – поголовная неразбериха и оргия, где кто-то сначала дрался, а потом хватал женщину и совершал непристойные действия, а кто-то обходился и без драк. Над площадью продолжал носиться гул барабанов, поддерживавший это безобразие. Соната прислонилась к камню лбом. По щекам текли слёзы: – Вот почему Мэлна не видела ни одной девочки. Эта повитуха не даёт им жить! – Похоже на то, –Тибериус цедил каждое слово. – То, что происходит там – это неправильно. Это не то, к чему были приучены жители. – Кажется, им уже всё равно. Кровь, секс и религия – вот на чём держится здесь власть. – Эффективно до безобразия, – старик тоже сполз на землю, глубоко задумавшись. – Что теперь будет с Мэлной? Пережить смерть ребёнка, да ещё такую! – Не знаю, – Соната пожала плечами и ощутила какой–то отклик в теле. Будто бы в животе что-то шевельнулось и пропало. Оно не было неприятным, как раньше, во время приступа. Наоборот, сейчас она ощущала что-то такое тёплое, такое родное, словно бы внутри неё к телу прикоснулся некто очень важный. Потерянный, но важный. – Вы правы. Мы должны что-то сделать. Но что? – Сейчас самый удачный момент для вторжения, – старик прищурился. – Все воины на площади и не скоро придут в себя. Кажется, они выпивают, что нам на руку. – Вы предлагает просто зайти к ним в гости?! – Нет, не к ним, конечно. К ней, – тут старик кивнул на дальний дом, в котором загорелся свет. – Ведьма ушла туда. – И что вы ей скажете? Она же ведьма, ей нетрудно будет вас убить! – Праведнику с чистой совестью нечего опасаться тёмных духов. К тому же, – он оттянул ворот одежонки и показал болтавшийся на цепочке сосуд с нестерпимо синей вязкой жидкостью. – Кровь Небесного Отца губительна для проповедников Земной Матери. – О чём вы? – Всё потом. Пошли, – и старик махнул рукой, выползая из укрытия. Под высокой травой их совершенно не было видно, впрочем, никому и не пришло бы в голову следить за границами сейчас. Не до этого. На лицо Сонаты то и дело приземлялись какие-то жучки, потому она останавливалась и отряхивала их, не в силах терпеть щекотливых движений лапками. Иной раз хлёсткая трава жёстко ударила её, рассекая щеку. Но, наконец, старик остановился у башни и поднялся, крадучись переходя от дома к дому. Женщина следовала за ним, постоянно оглядываясь. Нужный дом был одним из самых последних в селении. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились глухие рыдания и скрипучий голос старухи. Путники прислушались: – Гори в аду! Ведьма! Ты всех детей так убиваешь?! – это кричала Мэлна, не сдерживая рыданий. – Да. И именно поэтому у нас есть луга и твои драгоценные овцы! Откуда, думаешь, я нахожу их? Земная Мать питает нас, даёт ночлег, тепло, работу! А ты упрямишься и хочешь отказаться от её даров! Стерва! – Мне не нужна такая жизнь! – Ты омерзительна и низка в глазах богини! Но я не могу даровать тебе смерть без её согласия… А пока иди и работай на площадь! Кто знает, может, в этот раз ты получишь желанного сыночка! – раскатистый смех донёсся до слуха Сонаты, и она почувствовала, что не может усидеть на месте. Оставалось лишь предупредить старика: – Я отвлеку её, а вы действуйте. Что там вам нужно делать с этой кровью… – и решительным шагом женщина прошла внутрь. Старуха не ожидала гостей и потому бросила через плечо: – Потом, уйдите! – но Соната осталась на месте. Мэлна увидела её, и смесь надежды и тревоги окрасила её лицо, прервав слёзы. Удивлённая ведьма медленно повернулась, не без удивления оглядывая непрошенную посетительницу: – Ты не из здешних…– взгляд упал на запястье, и презрительный смешок вырвался из губ и продырявленной щеки. – Стало быть, Агата Кроус? Что это у нас? – она одним махом оказалась у самого лица Сонаты и поднесла ближе к глазам её руку с браслетом. – Роды? Девочка… Как жаль, что она не родилась, нам бы пошла ещё одна жертва, – снова этот ядовитый смех, который врезался в слух и будто разъедал уши изнутри. – Не знаю, о чём ты говоришь, но больше ни один ребёнок от тебя не пострадает! – Твой ребёнок не пострадает, – поправила старуха в издевательской манере. – Ты больше не сможешь родить. Стало быть, мне ты не нужна. Эй, – она уже обернулась к устрашающего вида алтарю с посыпанной возле него землёй, но вдруг стены домика сотряс совсем уж незнакомый гул. Рёв машины, приближавшейся в неумолимом своём движении. И ржание лошадей, топот их копыт. Воспользовавшись замешательством, Тибериус выскочил и брызнул в лицо ведьме жидкостью из сосуда. Та закричала, содрогаясь, а синяя жидкость въелась в её кожу, проникая глубже и оставляя после себя полые отверстия. Ведьма упала на пол, пыталась удержать этот процесс, но ей ничто не помогало. Визг, возня, и вот вместо грозной воительницы на полу осталась горстка пепла. Крики и ржание были уже совсем рядом, на улице послышалось улюлюканье, стрельба, кажется, там началась какая-то битва. Подсев к Мэлна и обняв её, сидели Соната и Тибериус, боясь пошевелиться в этом апокалипсисе. Кажется, мир снаружи стремительно губил самого себя. Домик шатало из стороны в сторону, его стенки содрогались от мощных, раскатистых выстрелов и ударов. Рёв и стоны, скрипы и крики, брань и ржание коней – всё смешалось в единый шум, разрывавший воздушное пространство. Соната зажмурилась, стараясь не думать ни о чём. Умирать было страшно и странно. А они точно умрут, в этом нет сомнений. Не помнила женщина, сколько длился этот шум. Но он прекратился и довольно резко, оставляя непривычную тишину и пустоту. Где-то ещё доносилось лязганье, но это были, скорее, блуждающие отголоски прошлого кошмара. Они втроём непонимающе переглядывались. Никто не знал, что происходит и что делать. Но вот возле домика послышался топот. Кто-то прискакал на лошади и остановился возле их убежища. Дверь тихо поддалась на усилие, и через порог перешагнул человек. Мужчина был облачён в тёмно-зелёную военную форму, столь непохожую на прежнее виденное здесь одеяние «местных жителей», держал в одной руке в кожаной перчатке конский хлыст, другой придерживал меч внушительной длины, свисавший с пояса. На волевом, покрытом щетиной лице его через переносицу проходил длинный шрам, заживший и оставшийся теперь не слишком красивым рубцом на коже. Глаза, проницательные и острые, осмотрели быстро каждого из троицы, остановились на старце, после чего незнакомец, откозыряв, бодро и быстро проговорил: – Господа и дамы, вы спасены из плена Вавилонским гарнизоном. Капитан Гэвин Рид, честь имею!
