Клянусь Аполлоном, врачом...

Студенты собирались в классной комнате, в ожидании доктора Орловича. Когда все уже были на месте, и Антон начал занятие, в класс влетел Сербинов. — Антон, в аэропорту уникальное событие: ДТП двух самолётов. Всех тяжелых везут к нам. — ДТП двух самолётов? — Антон поправил очки. — Разъехаться не смогли? — Погрузчик каким-то х…м, — ругнулся Паша, — на полосу выкатил, ну и понеслось. — Не было печали, — Орлович тихо выругался. — Занятие окончено, — бросил он студентам. — Поэтому студенты рысью за мной, — скомандовал Сербинов, — и оказываем первую помощь поступившим пострадавшим в отделении экстренной неотложной медицины. — Паш, — Антон глянул в свой блокнот, — Титов и Марецкий отлично накладывают швы, их " Я лечу» по ночам дрессирует. — Я в курсе. Вот и попрактикуются, — Павел рявкнул на студентов, — за мной, живо! В бывшем приемном работа кипела. Когда Павел пригнал в помощь медсестрам еще десять студентов, на него сестрички смотрели, как на бога. — Пашенька, ты наш спаситель! — регистратор Нина Дмитриевна расплылась в улыбке. — Так, девочки, бегом с Аленой Павловной перевязки делать! Спецы по художественной вышивке, вы помогаете во второй смотровой, остальные, с Костиком принимаете больных, обрабатываете раны, и передаете их врачам! Сербинов, бегом в противошоковую, тебя там Воронцов ждет. Обновленное отделение с работой справлялось просто отлично. Когда немного спала «жара», и врачи смогли перевести дыхание, выяснилось, что в отделение прикомандировали для прохождения практики по специальности «скорая медицинская помощь» двух студентов-пятикурсников. Бобрович посмотрел на ребят, усмехнулся и поинтересовался: — Как вас зовут, и кем в будущем планируете стать? — Я Федор Резниченко, буду хирургом! — высокомерно поведал парень. — У моих родителей свой медицинский центр! — Екатерина Варшавская, тоже хочу стать хирургом, — скромно сказала девушка и покраснела. — Ясно, вот и решили вопрос, к кому вас прикрепить, — Леонид Лазаревич усмехнулся и посмотрел по сторонам. — Паша! — позвал он. Когда Сербинов подошел, заведующий осчастливил его: — после «Я лечу» тебе такое по плечу, принимай учеников, Павел Александрович. Доктор Федор Резниченко и доктор Екатерина Варшавская. Мечтают стать хирургами. — Знакомые фамилии, — усмехнулся Сербинов. — Тем более, — Бобрович похлопал Павла по плечу. — С третьекурсниками ты нас сегодня реально выручил. Вот тебе и премия. — А этот доктор не слишком молод? — скривился студент. — А вот сейчас и узнаешь, — Павел смерил Федора с ног до головы, отметив про себя, что костюм с галстуком явно не подходят на работе хирургу, пусть даже будущему. — В первой смотровой у нас компания с отравлениями, десять человек, — Сербинов улыбнулся. — Алена Павловна, — позвал он сестру. — Вот вам доктор Резниченко, пусть обслужит отравленных. — Пошли, студент, — сестра приглашающим жестом указала Федору на смотровую, где страдали пациенты. — Надо собрать для анализов рвотные массы и… — Я хирургом буду! — взвился Федор. — Федя, — обманчиво ласковым голосом начал Павел, — сюда люди попадают по «Скорой». Из десяти только одному и то не всегда требуется помощь хирурга, остальных надо откачать, помыть, перевязать, выяснить причины проблемы. Ясно? — Ясно, — огрызнулся Федор. Когда он отбыл с медсестрой спасать пострадавших от отравления, Паша посмотрел на девушку и поинтересовался: — Что уже умеете делать, доктор Варшавская? — Швы накладывать, делать перевязки, инъекции, — девушка пожала плечами. — Понимаете, я была здесь на практике в хирургии на третьем курсе, тогда нас учила Майя Петровна, — Катя улыбнулась, вспомнив строгую, но добрую Майю Петровну. — Мы были на учебных операциях, но кто же даст студентам что-то делать у стола. Разве что на манекене. — Разве что доктор Варшавский, — философски заметил Павел. — В хирургии родственные связи не помогут стать специалистом, — вздохнула Катя. — Хорошо, что вы это понимаете. Мы с вами сейчас идем в третью смотровую. Проведете осмотр пациента, установите диагноз. Дальше посмотрим. По дороге к пациенту Екатерина все время думала о том, как не опозориться перед Павлом. Реабилитация в спортзале давала свои результаты: уже второй день Петр прекрасно обходился без трости. «Еще пару дней и можно будет заняться элегантной игрой», — Бестужев пахал по программе доктора Варшавской с полной отдачей, ибо дел много, а времени нет. — А результаты-то у нас замечательные, товарищ генерал, — в спортзал вошел «Я лечу», — если так и дальше пойдёт, в конце недельки отпущу домой. — Мне на службу пора, — выдохнул Петр, переходя с одного тренажера на другой. — В пятницу сделаем контрольную МРТ, тогда и посмотрим, — Юра подошел к Бестужеву, — наклонись-ка вперед и расслабься, — пальцы врача пробежались вдоль позвоночника, — отлично, восстановление идет семимильными шагами. — Еще бы, — хмыкнул генерал. — Времени на отдых нет от слова «совсем». — Вот и ладненько, — Юра похлопал Петра по плечу. — Работай, Крепость Петропавловская, а в пятницу посмотрим и решим. Латынин вошел в столовую, взял поднос и подошел к стойкам с обедами. В этой областной, и это надо было честно признать, работалось легко и даже интересно: отличные материально-техническая и научная базы, профессиональный коллектив, совсем уже не напрягающие подколы Варшавского, который «Я лечу»: даже как-то приятно стало получить здесь «прописку» с ординаторским прозвищем Ланцет. Отделению КЭР приходилось работать в основном с жалобами со стороны. За месяц пребывания Игоря в Приморске на областную поступило только одно заявление: пенсионерке, проходившей лечение мочекаменной болезни не понравилось, что несколько раз на смене была не медсестра, а медбрат. «Если бы во всех больницах это было бы самой большой проблемой…» — додумать мысль Ланцет не успел, он чуть не споткнулся, увидев в двух шагах от себя… — Этого просто не может быть, — тихо сказал Игорь. — М-да, а я думала, что провинция у моря далека от околостоличной суеты, — Инга усмехнулась. — Уехала к папе, называется. — Сколько же мы не виделись? — Ланцет рассматривал доктора Альтман. — Года четыре? — Почти, — Инга поставила на поднос пиалу с салатом. — Каким ветром занесло так далеко? — Я теперь заведую отделением КЭР. Слышала о реорганизации? — Игорь взял салат и котлету. — О! Об этом не слышал только глухой! — усмехнулась доктор Альтман. — Папенька волновался, что у него из отделения врачей в местную «неотложку» заберут. — Забрали? — Латынин переставил салат Инги на свой поднос. — Нет, с нашим профилем обычно по «Скорой» не привозят, с таким сами тихо прибегают, — они подошли к кассе. — Ясно, давно сюда перебралась? — Латынин рассчитался и кивнул собеседнице на свободный стол. — Сразу, после того, как вытащила не безызвестного всем Сурка, — устроившись за столиком, старые знакомые продолжили беседу. — Я же сначала в Москву рванула, а там Сурок страдает. Папа на юга еще летом четырнадцатого перебрался, вот я его любимого пациента и полечила, а Сурок мне накатал рекомендации-характеристики. Я к папуле на юг, а тут… — Не жалеешь, что в столице не осталась? — Игорь пристально посмотрел Инге в глаза. — За три года, что я здесь, — доктор Альтман улыбнулась, — я не пожалела ни одного раза. Здесь люди добрее, человечней, если хочешь. А там суета, суета, суета. — А если я позову, вернешься? — откровенность вопроса застала Ингу врасплох. — Честно? Не знаю, — она опустила глаза. — Тогда ты меня отпустил очень легко, просто согласился. — Тогда все было иначе, — Латынин вздохнул. — Ты представляешь, что такое тремор для хирурга? — Для хорошего хирурга это практически приговор карьере, — Инга посмотрела в глаза Игоря. — Почему ты тогда не сказал мне об этом? Может, вместе мы бы нашли выход. — Какой выход? — в голосе Латынина была слышна горечь. — Инга, мне уже почти четыре года никто не может помочь! У меня нет проблем ни с мозгом, ни с позвоночником, у меня нет наследственных проблем, это не Паркинсон. — Психосоматика, — Инга сжала дрогнувшую руку Игоря. — Ты же дерганый и нервный, как толпа институток перед экзаменом, здесь нужна консультация хорошего психоневролога. Должен быть способ избавиться от тремора. — Я уже не смогу оперировать, как раньше, — опустил голову Латынин. — Четыре года — это не месяц, не неделя. Это приговор в моей профессии. — Здесь очень хорошие специалисты работают, — Инга пыталась достучаться до всегда закрытого Игоря. — Ну хочешь я узнаю, к кому лучше обратиться? — Не надо, мне уже тут сосватали половину неврологического отделения в спасатели, — отмахнулся Латынин. — Лучше подумай и ответь на мой вопрос: вернешься? — Я подумаю, — Инга опустила глаза. Обед продолжился в молчании. Игорь пытался сдерживать подрагивающие руки, Инга размышляла о предложении Латынина. Ей очень хотелось верить в то, что однажды получится прорваться за стену, которой Игорь оградил свой маленький мир, мир, за пределами которого не было его работы и были другие люди. Катя шла за Павлом Александровичем и думала о предстоящем осмотре и как не опозорить фамилию. Папа с дядюшкой за провал на практике по голове не погладят, а высокий симпатичный доктор с первого взгляда пленил сердце Кати. В смотровой Сербинов представил пациенту нового доктора и обратился к Варшавской: — Прошу, осматриваем пациента и ставим диагноз. Катя опросила мужчину, страдавшего от болей в животе, осмотрела его, глянула результаты анализов и, немного смущаясь, поставила ему диагноз: — Забрюшинная гематома, возникшая вследствие тупого удара, — она с опаской посмотрела на Павла. — А чего так тихо? — Сербинов приподнял брови. — Смелее, доктор Варшавская, тем более, что вы абсолютно правы: банальный синяк от удара. Так что вам повезло, — обратился Паша уже к пациенту. — Сейчас доктор Варшавская свозит вас на УЗИ, на всякий случай и для очистки совести, заодно поучится это самое УЗИ делать и видеть. С Богом, Катерина. Когда Павел покинул смотровую, Варшавская помогла пациенту пересесть в кресло и повезла его на УЗИ. А в голове Кати четко запечатлелся образ строгого доктора Сербинова. Тор вошел в палату и с порога напомнил Петру о предстоящей работе. — Тихон Матвеевич передавал привет и желал тебе скорейшего выздоровления. — Стараниями Любви и Победы имею шанс в пятницу оказаться дома, — усмехнулся Петр. — Что Шеф говорит хорошего? — Thotë se ata po presin ngastrën (говорит, что очень ждут посылку — алб) — Значи да ће их ускоро добити (значит, скоро получат — серб.). — Ну, отдыхай тогда, сил набирайся, — Тор подмигнул Петру. — Набираюсь под завязку, кстати, присмотритесь к Светло-Легкому (Light), говорят, после того, как некоторые сорта Asti сняли с производства, он предпочитает пиво «Балтика», — Бестужев сжал кулак, — и почему-то исключительно в Черняховске. — Понял, устроим дражайшему взятие Кенигсберга, — Тор нахмурился. — Лучше выписать ему тур до Ростока — усмехнулся Бестужев, — там ему за каждую бутылку пива милая дама по имени Лилит и взятие, и штурм, и ковровую бомбардировку в комплекте устроит. — А она знает о его приключениях? — Она узнает о них, — уверил Тора Бестужев. — И тогда он гарантированно будет исключен из любых игр на месяц минимум. — Дама в гневе страшна? — Дама родом с одной шестой части суши и считает сковороду лучшим ударно-воспитательным инструментом, — хмыкнул Граф, — а Светло-Легкий помешан на этой Лилит. Это не Брион и тем более не Саймон. Это карьерист, идущий наверх через взятки и лесть. И мне кажется, что нам его подставляют, чтобы вывести Бриона вместо спалившегося Светло-Легкого. — Тогда тур до Ростока, я понял тебя, — Тор кивнул Петру. — Пойду тур готовить, — на прощание пожал руку Бестужева Торский. Столкновение двух каров при разгрузке судна в порту особого шума не наделало, зато «именинниками» стали врачи-нейрохирурги: пострадавших с ЧМТ и спинальными травмами доставили в областную. Отделение скорой помощи отработало «на отлично», в царство «Я лечу» отправили пострадавших, нуждавшихся в повышенном внимании нейрохирургов. — Валера, бери этого переломанного, — Варшавский влетел в ординаторскую и сунул Кононенко в руки карту пациента, — там перелом в грудном отделе и паскудная маленькая субдуральная гематомка. — Принял, — Кононенко кивнул и скомандовал: — Виктория, Руслан, смотрим быстро и мыться. — Дальше, — Юра просматривал снимки следующего пациента, — Дима, Марк Семенович, вам подарок с сотрясением и переломом поясничного отдела. — Приняли, — Романовский взял карту и снимки. — Дима, погнали. — Ну, а я загляну к Викиным студиозусам и во вторую операционную, — он закрепил снимки на экране и посмотрел на Елагина. — Сань, смотри пока, какой букет в голове привезли, аж страшно. Ярцев уже готовится. — Разберемся, — Склиф улыбнулся. Варшавский влетел в учебный класс и с непередаваемым выражением стал рассматривать студентов, не заметивших его появления. Когда «Я лечу» надоела роль статиста на празднике жизни, он мило рявкнул на ребят: — Господа студенты, — ребята наконец-то заметили присутствие Варшавского, — добрый день. — Юрий Михайлович, а нам лекции должна была Виктория Андреевна читать, — Степан и Вадим переглянулись. — Ну глядя на эту гоп-компанию, я так понимаю, что доктору Варшавской несказанно повезло читать вам обзорные лекции по нейрохирургии, — Юра присел на стол. — Значит так, сейчас все нейрохирурги оперируют, и Виктория Андреевна в том числе. Работы у нее часа на три-четыре, посему, студенты быстро по своим больным, а тимуровцы-камикадзе за мной. — Есть! — Степан и Вадим быстро собрали вещи. — Бегом, там уже пациента привезли! — рявкнул Юра и ребята умчались за ним. В отделении стояла мертвая тишина. Подлетев к посту, Юра спросил дежурную сестру: — Где Тефтель? — Моется во второй операционной с Елагиным и Ярцевым, — ответила сестра. — Отлично, пока народ занят на операциях, вот вам помощники, — Варшавский кивнул на ребят. — Грузите работой, но так чтоб на ночь силы остались. Мы сегодня дежурим. Юра вывалился из операционной и отправился на сестринский пост. — Что у нас творится? — устало поинтересовался Варшавский. — Тишина, Юрий Михайлович, — доложила медсестра. — А вам из диагностики результаты контрольных МРТ принесли, — она передала «Я лечу» снимки. — Отлично, — Юра тут же посмотрел результаты МРТ. — Так, Виктория Андреевна, как выйдет из операционной, пусть ко мне зайдет, — еще раз глянув на снимки, Варшавский добавил, — Тимофееву в карту допиши нейромедин по ноль-пять утром и вечером, а Крестовской снимаем сирдалуд и сдаем доктору Варшавской на реабилитацию. Записала? — Да. Все записала, — кивнула медсестра. — Отлично, если понадоблюсь, я у пациента в вип-ке, — «Я лечу» отправился в палату к Бестужеву. Петр читал что-то в смартфоне, когда Варшавский вошёл в палату. — Новости хорошие? — Граф оторвался от чтения. — Новости отличные, — Юра довольно улыбнулся. — Девчонки отлично поработали, ты отлично постарался, так что сейчас оформлю тебе бумаги и можешь быть свободен от наших забот. Но зарядка… — Варшавский погрозил Петру пальцем. — Помню, регулярная зарядка — это гарантия самостоятельной ходьбы, — без тени юмора ответил Бестужев. — Тогда собирай вещи и через минут двадцать зайдешь ко мне за выписками. — Спасибо, Юрий Михайлович. Академик Холмогорский вышел на свежий осенний воздух и оглянулся на Приморскую областную. Его здесь спасли трижды: первый раз — после аварии с Яной, второй — после неудачного падения с высоты собственного роста, и вот третий… Третий самый противный, оставивший пренеприятнейший след в душе. Он ведь дал Карине все! За что она его отравила, за что решила лишить жизни? Из-за этого происшествия у Георгия Александровича естественно не сложилось пообщаться с Надюшей, не получилось даже разговор завести о сыне. «Что ж, пусть Карина посидит в тюрьме, а мне сюда придется вернуться еще раз», — принял Соломоново решение Холмогорский и посмотрел на часы. Через минут десять подойдут Есения с Вероникой. Хоть для них поездка в Приморск была удачной и полезной. — Георгий Александрович, — Холмогорский обернулся. — Мы уже здесь, — Вероника и Есения махали ему, стоя возле такси. — Иду, — в ответ крикнул академик и поспешил к своим ученицам. Усаживаясь в машину, Холмогорский поинтересовался: — Ну и как вам в провинции? — Честно, я не верила, что мы можем здесь увидеть что-то новое, — глаза Вероники загорелись. — Яна Францевна просто волшебница! Она такие операции проводит, таких безнадег вытаскивает! У нас дама одна рожала неделю назад с одной почкой и пороком сердца. Родила, ребенок жив здоров, мамаша тоже! Я не уверена, что в нашем центре ей вообще дали бы шанс. — Невероятно, — пробормотал Холмогорский. — Это невозможно! — Я тоже так думала, — Вероника усмехнулась, — семь месяцев на сохранении, ежедневный диализ, кардиолог в ее палате жила практически, но и мама и ребенок живы. — Сумасшедшие, — немного растерянно выдал Георгий Александрович. — Не то слово, — подключилась Есения. — Вы помните случай с Корягиной? — Помню, мы ее с того света вытащили. — Но ребенка не спасли, ибо вытаскивали маму. Далее экстирпация матки и приговор на всю жизнь, — девушка перевела дыхание. — А у Надежды Васильевны такая же мамочка второго родила! Они ей первенца шестимесячного спасли, выходили, маму зашили, причем там применялись парадоксальные методы, матку умудрились сохранить. Родила второго. — Невероятно, — Холмогорский нахмурился. За своими личными делами он напрочь упустил профессиональную составляющую. Его приморские девочки очень выросли как врачи, выросли на столько, что их успехи ему кажутся невероятными. Вот и Вероника с Есенией взахлеб рассказывают о том, что в провинции врачи умеют то, что не умеют и не рискуют делать в столице. — Георгий Александрович, — перебила его мысли Есения, — а мы сможем еще раз приехать сюда? — Ну конечно, — тут же согласился Холмогорский. — Думаю, весной сможем. Субботним вечером Бестужев дочитал последний документ, закрыл папку, щелкнул кнопкой настольной лампы, отправляя кабинет в почти полную темноту — горела только свеча на каминной полке. Прикрыв глаза, Петр смотрел на ровное сильное пламя, видя в нем уже архивные кадры хроники, снятые в те времена, когда настоящим офицерам было если не больно, то некомфортно. Ровно до тех самых пор, пока не произошел разворот… Впрочем, возразил сам себе генерал, разворотов было два. Один там, в небе, после которого он не спал толком несколько дней, пересчитывая вероятностные линии, второй чуть позже, но тоже в верхах. Да уж, страна разворотов… Петр улыбнулся, встал, тихонечко прошел на кухню, включил чайник, насыпал заварку. — Иди, — Лисенок подошла неслышно, положила ладошку на плечо, — я заварю. Ты все равно мыслями не тут. — Я всегда мыслями с тобой, — Петр поцеловал ладонь жены и вышел — ему следовало хорошенько подумать и повспоминать… — Петя, мальчик мой, — глаза Тихона Матвеевича лучились любовью и особой, только годами вырабатываемой иронией, — прошу тебя, эту игру надо сыграть быстро, чисто и элегантно. — Я привык быстро, чисто и коротко. — Понимаю, мальчик мой. Но тут надо еще и элегантно. Постарайся, прошу тебя. — Нет, — качнул головой Петр. — «Старайся» — не правильное слово. Правильное слово — «сделай». Стараться в таком смысле в нашей работе нельзя, вы же сами говорили. Я — сделаю.  И вот пришла пора выполнить это обещание… Петр снова включил настольную лампу, открыл папку, вчитываясь в каллиграфический, немного старомодный почерк старого учителя. За ровными фиолетовыми чернильными строчками Петру виделся страх. А точнее — страхи. Страх всю жизнь призывавшего к миролюбию пожилого монаха, оказавшегося вдруг на войне. Страх этого человека, когда бритва профессионального парикмахера прошлась по его щекам, сбривая бороду, — Бестужев усмехнулся, проведя большим пальцем по своей скуле, вспоминая издевательства Одина над его собственными гладко выбритыми щеками. Страх ночного леса, в котором облачное небо скрыло надежду на быстрое возвращение — маяки путеводных звезд были не видны. А еще в этих строчках было напряжение того, кто вел несчастного Дамаскина отсюда, пытаясь помочь, понимая, что вся его помощь — это только голос в ухе… Лисенок принесла чай. — Когда ты едешь? — негромко спросила она. — Скоро, Алиса, скоро, — не стал врать Граф. Бестужев улетел ранним воскресным утром, пока Алиса еще спала. Коротенькая записка с обещанием вернуться в ближайшее время попалась девушке на глаза, едва она вошла на кухню. Пробежав глазами четкие строчки, Бестужева улыбнулась: прощаться она не любила также, как и Петя. А Граф летел в Москву, летел, мысленно прокручивая перед глазами карту будущей игры, читая резкие, непривычные славянскому уху названия, как родные. На этот раз русский он забыл еще в России. Воскресный звонок выдернул Юру из объятий сна и Сказки. На экране мелькала надпись «Люба». Ответив на звонок, Варшавский с тревогой спросил: — Что с отцом? — Юрий Михайлович, — голос Соколовой дрожал, — плохо все с ним. Родион еще на дежурстве, а я не знаю что делать. — Вот поэтому мы своих и не лечим, — Юра посмотрел на часы. — Я буду через минут двадцать. Вика выползла из-под одеяла и, смешно наморщив нос, спросила чуть хрипловатым со сна голосом: — Где горит? — Ростислав Карпович фестивалит, — «Я лечу» быстро одевался. — Я к Соколовым, думаю, будем Горянского к нам забирать. — Ясно, — Вика встала и закуталась в халат. — Ты бы эту дочь-героиню в больницу не пускал пока. — Не пущу, — усмехнулся Юра, — но ты ли мне этот совет даёшь? — Я, — кивнула Вика. — Со стороны видней. — Ну-ну, — Варшавский посмотрел на жену, поцеловал ее и вышел из спальни. Ординарец — совсем молодой лейтенант, только что пришедший в систему и еще ни разу не видевший генерала Бестужева, — вздрогнул от резкого гортанного говора, потянулся к кобуре. — Отставить, лейтенант! — генерал Шеховцов стоял в дверях своего кабинета. — Здравствуй, Граф, — легко переходя на иностранный улыбнулся Валерий Викторович, — ты уже работаешь. — Я всегда работаю, — не принял улыбки Граф. — Но сейчас буду работать еще внимательнее: и тема слишком чувствительная, и Тихон Матвеевич просил сыграть элегантно. — Аналитика готова? — Аналитика у меня премиум-класса, готовы несколько вариантов как входа, так и выхода. Все будет быстро, коротко и элегантно. — Ну удачи тогда, — встал Шеховцов. — До встречи, — попрощался Граф. Люба встретила Варшавского у подъезда. Покрасневшие глаза, подрагивающие руки. — Идем, — «Я лечу» обнял девушку за плечи. — Я по дороге с ребятами со «Скорой» договорился, они будут с минуты на минуту. В квартире Соколовых-Горянских Юру ждало печальное зрелище: известный на весь мир врач пребывал в состоянии, пограничном с состоянием овоща. — Люба, ты врач и должна все понимать, — Юра вздохнул. — Я понимаю, — всхлипнула Любовь. — Рассеянный склероз — это страшно, когда выходит на финиш. Но это же мой папа, — она перестала сдерживаться и разревелась. «Скорая» прибыла одновременно с вернувшимся с ночного Родионом. Он помог Юре и санитару, подошел к жене и просто крепко обнял. В надежных объятиях мужа Любу снова накрыли слезы. — Так, ребятки, вы остаетесь дома, а я везу Ростислава Карповича к нам, — Варшавский потер переносицу. — Родя, ты вот эту красавицу спать уложи, — «Я лечу» жестом изобразил инъекцию. — Ей надо поспать. Я перезвоню из больницы, когда устроим и обследуем. Держитесь. — Спасибо, — Родион кивнул Юре. В этом измученном работяге в черной робе, черной вязаной шапочке и черных кроссовках никто, ну или почти никто не узнал бы «главу международной юридической компании» Питера Бестужефф или бесстрашного генерала Бестужева. Маленький человечек, приткнувшийся в кресле эконома у иллюминатора, как-то скромно улыбавшийся, когда стюардесса предлагала напитки и обед, — этот мужик был обычным среднестатистическим гражданином, которого можно было бы встретить в толпе таких же работяг утром в метро или у проходной завода, но никак не в коридорах власти, на высочайшем приеме в Кремле, в люксе самого лучшего отеля любой из европейских столиц, в окружении сиятельных дам. Бестужев вспомнил жалостливую брезгливость в глазах авиа-дам и усмехнулся: он в игре. И играет пока на отлично. Самолет мягко коснулся чужой земли, пробежал по рулежке, замер. Дождавшись, пока самые торопливые покинут борт, Петр нарочито шаркающими шагами покинул салон, прошел рукав трапа, вышел в аэропорт. Кордон был преодолен без проблем. Бестужев вышел на улицу, закурил, глотая дым невкусных после любимого данхилла сигарет, пошел к ожидавшей его на стоянке машине — подходы и отходы организовывал сам Ястреб, и проблем у Графа не было. Алена Игоревна вышла из палаты и посмотрела в глаза Варшавскому. — Сколько? — хрипло задал вопрос Юра. — Со дня на день, — доктор Золотко опустила глаза. — И тут мы с тобой бессильны. — Это мне ясно, увы, — Юра мотнул головой. — Мы Ростиславу Карповичу и так три счастливых года отыграли. Проблемы начались внезапно пару дней назад. — В этом и коварство болезни, — Алена Игоревна развела руками. — Но за отыгранные годы он увидел счастье дочери, нашедшей свою половинку, ее профессиональный рост, ее научные достижения. Думаю, что он просто устал бороться, ведь у Любы все хорошо, а болезнь, увы, неизлечима. — Мда, и эти моменты в нашей профессии самые тяжелые, — Юра опустил голову. — Ладно, не будем торопить естественный ход событий. — Не будем, — согласилась доктор Золотко. Короткая дорога до монастыря позволила Бестужеву сбросить личину неуверенного в жизни персонажа и просто наслаждаться тем, что он делает то, что должно. Бросив машину в лесной чаще километрах в десяти от монастыря, Граф, проверив все ли необходимое у него под руками, направился к своей цели. Задачка была у него простой: подойти-взять-уйти. И было абсолютно понятно, как это сделать. Полуразрушенный забор монастыря возник как-то вдруг, внезапно. Петра передернуло: когда-то крепостные стены выглядели сейчас несерьезной преградой даже для начинающего паркурщика. Граф преодолел ее не заметив. День уже давно сменил вечер, когда Петр, убедившись в отсутствии лишних глаз, скользнув в храм и замер: слишком страшно было внутри, слишком жутко и мерзко: над храмом явно глумились и глумились долго. Долго и сознательно. Графу хотелось бы сказать едва видимым под слоем разбрызганной краски ликам, что все вернется, но это было бы совсем кощунством. Бестужев знал куда идти. Записка умирающего отца Дамаскина, переданная в его последний час священнику, а от него уже попавшая к Тихону Матвеевичу, ориентиры содержала прекрасные. Поправку стоило сделать только на несколько лет полного запустения. Бестужев приступил к поискам… Поиски увенчались успехом только с рассветом. Абсолютно измотанный несколькими часами в почти полной темноте, Бестужев улыбнулся, глядя на икону, перекрестился, бережно завернул ее в кусок специально провезенной для этого ткани. Все, два дела сделаны. Осталось только вернуться. Быстро и элегантно. Звонок заведующей неврологией застал Юру за завтраком. — Слушаю… Понял… Хорошо, — отключившись, Юра посмотрел на жену. — Я все поняла, давай, с Мишкой и Наташкой справлюсь, — Вика сжала руку мужа. — Постараюсь побыстрее справиться. Варшавский вздохнул и вышел в прихожую. Он быстро накинул куртку, взял ключи и открыл дверь. Уже холодный осенний воздух обжег дыхание. Дорога в больницу показалась Юре слишком долгой. На стоянке он столкнулся с Сашей. — Чего такой озабоченный? — поинтересовался Склиф. — Горянский, — Юра вздохнул. — Сегодня в семь утра. — Мда-а-а… — Елагин выбросил так и не закуренную сигарету. — Как Люба? — Уверен, что не очень, — Варшавский махнул рукой, — идем, надо с ритуальщиками порешать, Люба точно будет не в состоянии, а Родион лучше пусть с ней побудет. — Это правильно, — Саша сжал кулаки. — Погнали, дел до утра. Миновав монастырскую стену, Граф оказался в лесу, неожиданно темном для уже наступившего утра. Внутренний навигатор работал безупречно — Бестужев быстро продвигался к заданной точке. Лагерь погромщиков — ну не мог Бестужев иначе называть людей, сотворивших такое с монастырем — он сознательно обходил, но на их отдельную группу — в дозор ли, грабить ли они отправлялись — не важно — он едва не налетел. Вовремя даже не услышав, а учуяв их — погромщики курили — Бестужев отступил в чащу. Придется немного переждать. И Бестужев ждал, чувствуя, как время течет сквозь пальцы. Ждал, не показывая никаких признаков нетерпения. Ждал, понимая, что первый вариант возвращения не сработает, и теперь надеяться придется на оставшиеся варианты. Представитель ритуальной службы, пухлощекий жизнерадостный юноша, с удивлением смотрел на Юру и Сашу. Они мало походили на убитых горем родственников, готовых на любые предложения. Варшавский в самом начале их беседы прервал разговорчивого агента: — А теперь, юноша, выключаем «продам все и всем» и включаем режим человека, — от тихого, чуть хрипловатого голоса «Я лечу» захотелось спрятаться под столом. — Нам нужно все по этому списку, — Юра протянул агенту исписанный лист. — И не дай вам Бог, чтобы дочка покойного из-за вас расстроилась. — Я по-понял, — парень быстро прочёл записи врачей, что-то быстро набрал на своем нетбуке, и через пару минут выдал интересовавший всех результат. — Другое дело, — Елагин навис над агентом. — Можете же быть человеком. Оставшиеся варианты были вернее и сложнее одновременно. Для обоих требовалось пересечь границу, впрочем, условные линии на карте никогда не были преградой для Графа. И он ждал. Ждал и выбирал между обычной дипломатической службой и военными медиками. Впрочем, у него и выбора-то не было: своим — а именно военных врачей генерал с большим основанием мог отнести к этой категории — он доверял больше. И прождав больше двух часов, он двинулся в направлении полевого госпиталя. Вывалившийся из палатки-операционной молодой хирург тяжело присел на грубую деревянную скамью, содрал с головы шапочку, вытер ею лицо, огляделся. На территории все было спокойно, штатно, ровно, даже не казалось, что это — военный объект. Но спокойствие вдруг сменилось каким-то движением в районе проходной. Быстро встав, доктор отправился к проходной. — Здравия желаю, товарищ майор! — часовой вытянулся перед подошедшим врачом. — Вот, пришел какой-то, что говорит, непонятно, но тычет пальцем в район живота. Прогнать? — Ни в коем случае! — воскликнул врач, только мельком глянув на пришедшего и заметив смеющиеся глаза. Ни он, ни сам пришедший ни малейшим жестом, ни малейшим движением мускулов не показали, что они знакомы. — Проводите в смотровую. Я сейчас подойду. Пришедший в сопровождении постового прошел в смотровую, робко присел на кушетку, съежился и сжался. Вернувшийся врач отпустил солдата, плотно задернул полог палатки. Посетитель встал. Мужчины стиснули друг друга в объятиях. — Какими судьбами тут? — негромко спросил Максим Рождественский Петра. — Служим, — в тон врачу ответил Граф. — Мне глаза твои не нравятся, — профессионально заметил Макс, — помочь? — Помочь, но не медициной. У тебя сегодня борт в Москву? — Да, через, — парень бросил взгляд на часы, — час. Тебе туда? Бестужев прикрыл глаза. — Значит, сделаем. А пока ложись. Глюкоза с кофеином тебе не помешает. Все равно ждать! — Оставь тем, кому надо. И это тоже, — Бестужев вытащил из кармана на плече штатный оранжевый квадрат аптечки. — А со мной все нормально. Передремлю на борту. — Ну пойдем тогда в столовую, попьем чайку. — Нет, — мотнул головой Граф, — не ломай легенду. Лучше придумай мне диагноз для транспортировки и документы прикрытия. — Уже, — повел плечом Рождественский. — Сейчас все оформим. И да, есть что-то, что нужно отправить фельдом? — Есть. Только отдельным пакетом. Зови их. Похороны академика Горянского прошли во вторник. Траурный зал одного из местных кладбищ был забит людьми. Несмотря на то, что уход Ростислава Карповича произошел быстро и во многом неожиданно, в Приморск на прощание с ним прибыли многие как российские, так и зарубежные коллеги. Много было сказано слов благодарности в адрес академика, воспитавшего не одно поколение высококлассных врачей. Люба держалась на честном слове, рядом с ней постоянно были Родион и Виктория. Беременную Алису Варшавские на похороны не пустили. Прощание с Ростиславом Карповичем подошло к концу, и гроб вынесли из зала. Люба шла за гробом отца на чистом упрямстве… Могила… Цветы… Последние слова прощания… Дорога на поминальный обед… Снова слова… Слезы… — Товарищ генерал, провожайте, иначе не пройду, — Шеховцов с удивлением глянул на рабочего, буквально вывалившегося ему под ноги почти на ступеньках конторы. Он уже был готов разойтись в дикой отповеди, но рабочий глянул ему в лицо. — О Господи, — пробормотал Шеф. — Нет, — смеясь ответил Граф, — всего лишь я. Я вернулся. — Твой внешний вид едва ли можно назвать элегантным, — ехидно заявил Валерий Викторович, оглядывая обычно лощеного Бестужева. — А это не важно, — протягивая Шефу плотный конверт, ответил Граф. — Главное, что я элегантно сыграл. Тихон Матвеевич будет доволен!