vitium

      Волкова строит свои грандиозные планы — конечно, грандиозные, по-другому она не умеет, она же сплошной эпатаж со своим черным хаером, хаотично-бунтарскими татуировками (от иероглифа на предплечье до черного вензеля на пояснице) и болезненно-упрямой прямотой, как у локомотива. А Лена с собачьей — ирония — преданностью вышагивает следом. Правильная, разумная до мозга костей, несовместимая со словом неприятности, как и с компанией вроде Юли, вышагивает с ней по шпалам и слушает. Не грандиозно, но как умеет.       Катина вообще на ее фоне такая противоположно не-грандиозная, что кажется их несовместимость — чья-то насмешка. Им бы не встречаться, не пересекаться еще вечность, а если и столкнуться, то ненадолго, не задерживаясь, стукнуться лбами и тут же отскочить в разные стороны, только чтобы общему фону комичности придать.       Но нет же, вот она, идет впереди и с чисто Волковским упорством тащит Лену на железнодорожную станцию, вместо школы и возражений, и Катина с покорностью апостола тянется следом. Только смотрит из-под стены своих рыжих кудрей и почти молится, когда встречается взглядом с голубыми глазами Юли. Та хоть бы что, а у Катиной в голове с триумфальным грохотом рушится целый квартал потерянного города.       Вот тебе и упаси, Господи, от всякого зла.       Проблема одна, а точнее две.       В том, что у Лены и злом ее назвать язык не поворачивается. Волкова — сошедшая до нее Надежда во плоти, и Лена попросту не верит, что через нее может говорить Дьявол. Со всеми ее шрамами-нитями поперек рук, губительной бездной внутри и полным неверием.       И в том, что даже вся рациональность на свете не убедила бы ее сейчас быть где угодно, кроме как с Юлькой.       Вот и прослеживает взглядом, как одноклассница взбирается на вагон хозяйственного поезда, а затем лезет следом. Неуклюже цепляется за грубые края выступающих железных пластин и рвет колготки, а Юля, худосочная, костлявая, даже какая-то тщедушная Юля хватает ее чуть выше локтя и рывком подтягивает к себе. Лена прячет глаза, волевым усилием разжимает пальцы на чужом запястье, неловко выдыхает «Спасибо» еле живая — важность момента и все такое.       Для Лены момент важен: теплые руки держат ее прямо над пропастью, и она знает, что может положиться на их прочность, даже если самой захочется отпустить.       И ведь ей почти захотелось. А потом появилась Волкова; с ней не повоюешь: обглодает же руки до кости, сотрет до костяшек, изломает и сожжет. Пришла в роли спасительницы — и не поспоришь, ей идет — словно из сказки, почти (что) вынесла на руках из огня, прогнала прочь все кошмары, что казались неразрешимыми проблемами, заткнула за пояс обидчиков. И Волкова, грандиозная Волкова взяла да осела в ее жизни, несмотря на все разделяющие их двухметровые заборы, рвы и шипы по периметру, а Лена и не знает, чем ей ответить.       Волкова не то что говорит, почти кричит своим сопрано, а Лена, вся Лена, сплошь и целиком — не то что желание, почти жжение под кожей — прикоснуться, врезаться, втереться в Юлю. Но на внутренней стороне век здравый смысл отбивает азбукой Морзе: н. е. л. ь. з. я, и стены пока держатся.       На ниточке держатся.       На остатках разума.       Крошатся, по правде говоря.       С каждым Юлиным прикосновением дают трещину по несущей.       Волкова хватает ее за руку, заставляя спрыгнуть прямо на щебень, и со смехом тянет прочь. Лена и рада быть рада, но как-то не выходит; романтику портит ругань ведомственной охраны железнодорожных объектов, решившей отработать свои кровные. Они бегут, пока крики в спину не затихают и даже немного дольше — Россия, но все же — а потом Волкова валится прямо на землю в своей белой блузке с закатанными до локтей рукавами и смеется, пока легкие давит так, что либо сдохнуть, либо задохнуться.       Лена загибается рядом и, ох, Боже, Лена влюблена так, что об этом впору сочинить целую песню. Или две.       Лена влюблена так, что падает прямо на Волкову, думает — нет, не думает совершенно — и прячет лицо где-то в районе острых ключиц. Ключицы впиваются в щеку, давят на скулу, и ей бы вот так всю жизнь провести: со сбитым дыханием, крылом и своей жизнью, вслушиваясь в чужие вздохи.       Жилка на шее Юли бьется так бешено, что Катина решается: только сейчас. Опирается на руку, слева от удивленно-вопросительного лица и (Боже, помоги) целует — нет, наскоро мажет — слегка приоткрытые губы Волковой.       Лена слышит, как в голове с грохотом рушится последняя стена.       Там же рушится Лена.