Глубоко под рёбрами

      Нет, нет, она знала, что никогда им не быть вместе. И с ней, и с ним, и с остальными окружавшими.       Слишком своевольная и упрямая. Слишком открытая для всех, но пускающая до определённой темы. До крайнего момента. До гранёной близости. Ни с кем не спорила, не пыталась переубедить, и часто не оставляла шанса на продолжение разговора. Тот часто оставался открытым. Никому это, к слову, не нравилось.       «Пацанёнок в кепке», она всегда возилась с мальчишками во дворе: побитые от велосипеда коленки, лазания по деревьям, тарзанки и вечные салочки были неотъемлемой частью её прогулок. Однако детство кончилось, малышка выросла и превратилась во вполне приличную девушку, оставив лишь одну черту от дружбы с ребятами — любовь к женщинам. Да, это живёт с ней всю сознательную жизнь. Сколько та помнит своё существование, столько в ней это и чувствуется.       Никогда она отчего-то не пугалась этому. Но никому и не рассказывала. Это было где-то внутри, росло и укреплялось, пусть какой-нибудь парниша непрерывно и крутился вокруг её юбки. Ладно, джинсов — не высокое общество, снизойдём до людского мира.       Любовь! Как громко я, однако, сейчас выразилась. Симпатия, страсть, внимание.. нравились они ей, в общем. Всегда она обращала на них свой взор и всегда подмечала: у этой глаза красивые, у другой скулы аристократки, а тут — улыбка «хоть стой, хоть падай». Нравились, да.       Бывало, она видела женщину, совсем взрослую и чуть ссутулившуюся под гнётом десятков лет (героине нужно было прожить ещё три-четыре своего возраста, дабы догнать ту по летам), и в такой восторг приходило её сознание, что словами такого не передать. Не потерявшая своего изящества, уверенности и чувства внутреннего превосходства, она оставалась женщиной. Во взгляде, в телодвижениях, в одежде и манерах — везде, везде это просвечивалось. Язык кривился, а рот кислил назвать её пресловутым «бабушка». Женщина! Женщина до конца. И никак иначе.       Она хотела быть такой. В этом та ловила истинное восхищение.       Родившись на постсоветских землях, подобные картины редко будоражили её голову — такие здесь люди. «Молодится» — сказала бы добрая часть её (особенно старших) знакомых, завидев такую личность. То ли дело — Европа! Но тогда она ещё не переехала, потерпим.       Все эти восхищения и симпатии оставались таковыми до одного времени. До одного человека, пробившего её сердце настолько, что ни один другой человек там боле не поместился. — Сегодня у нас будет практическая работа.. — да, девчушка была совсем юной, когда впервые увидела её. Ничем она не отличалась, абсолютно. Даже немного странной казалась её внешность. Однако чем-то она удивила и притянула.       И всё это было так просто, легко и интересно: пугающе пристальные взгляды, на долю большее внимание, чем от остальных, и немного больше мыслей, чем о других. Всё было так, до того момента, как Лера поняла, что это не просто восхищение; что думает о женщине чуть ли не целые сутки; что отчаянно ждёт встречи, мысленно прощаясь на выходные. А каникулы! Это же умереть от тоски можно было.       Она влюбилась. Тут-то всё внутри неё и поджалось. Здесь и стало страшно, пугающе ужасно. Любить? Нет! Она не собиралась и не планировала. Но кто тут спрашивал?       Вот так — один щелчок, и вся жизнь по-другому. Одного человека — всего одного! — достаточно, чтобы повлиять на всё будущее.       Она выросла с любовью к ней. Воспиталась на ней. Значит ли это что-то? Для девушки это самая большая важность: любить.       Сколько раз это душило её, связывало руки, сколько ночей было выстрадано и выплакано — уже и не счесть. Зачем ей это? Почему именно она? «За что?» — такие частые вопросы в очередную слёзную ночь.       Такое ребячество, через которое нужно было пройти. Прочувствовать, пережить, отпустить и пойди дальше.       Но тут что-то и пошло не так. Она не отпустила. И как вообще можно взять и забыть — выбросить — она не представляла. Но и не загадывала.       А женщина, видела ли она это? Ох, не понял бы только слепец. Хотя и он бы понял. Ещё в самом начале это тщательно скрываемое восхищение было слишком читаемым. А ей, проработавшей с людьми, пусть в основном и несозревшими, всю жизнь — видно это было чересчур явно.       Сколько всего было! Множество воспоминаний хранится у обеих в головах, заметках, листках, но и столько же слов было друг другу не сказано, столько же тепла друг другу не отдано. Героиня наверстывает это сейчас — странную миссию видит в этом.       Казалось, ни к одной более душе она не сможет испытать подобных чувств. Это было не похоже на ту «любовь», которой были заняты её сверстники, да и в принципе люди её окружавшие.       Это было не похоже и на ту увлеченность, которой она, признаюсь, баловалась. Если Вы успели представить Леру как меланхоличную закрытую натуру, предпочитающую одиночество — поспешу вас огорчить. Нет, без улыбки её встретить удавалось крайне редко. Всеобъемлющее дружелюбие и доверие к миру было частью её мышления.       Но к ней было совсем иное. Это было не увлечением, не таким низким, как страсть или желание обладать, нет. Оттого эти чувства и не мешали друг другу — Лера ни в коем случае не равняла их и не сравнивала.       Она хотела лишь любить. Отдавать нежность, теплоту, делиться своей гармонией и чистотой. Казалось, все остальные фазы развития отношений они уже переросли. Но об этом — позже.