Дорога

— Может, ты уже расскажешь, что случилось? — раздраженно спросил я, прерывая повисшую на несколько часов тишину в старом грязно-красном пикапе. Моя молчаливая спутница не издала и малейшего звука. Пожалуй, можно было даже подумать, что она спит. Но нет. До безобразия красивые, глубокие зелёно-голубые глаза прекрасно отражались в поднятом стекле автомобиля. Казалось, она даже не моргала, уж настолько упорно сверлила открывавшийся, весьма однообразный, кстати, природный пейзаж. Девушка лишь слегка передернула плечами, не обращая на меня никакого внимания. Старая, поношенная куртка, в которой она села в мою машину ещё этой ночью была откинута на заднее сиденье машина и я беспрепятственно мог любоваться на небрежный, блондинистый пучок с выбившимися прядками, изящную лебединую шейку и хрупкую спину, не скрываемую нежно-розовыми атласными лентами, что, аккуратно перекрестившись, чудом удерживали коктейльное платье из струящейся ткани, которая уже успела изрядно помяться за долгое время пути. Но ничего страшного. Разве принцессы не могут быть слегка не идеальными? Правда, именно этой принцессе очень несвойственно выглядеть так. Сколько себя помню, то я за всю свою жизнь не видел, чтобы «Мисс Совершенство» в чём-то промахивалась. Будь то учёба или же внешний вид — везде ужасающая точность и педантичность. Но такая, без идеальной прически, без идеального макияжа и без идеальных эмоций она нравится мне гораздо больше. Словно пластиковая кукла Барби наконец сняла свою притворно улыбчивую и жизнерадостную маску и позволила выйти наружу обычному человеку. Уставшему, разбитому на мелкие кусочки, подавленному, но всё же человеку. Я вновь взглянул на теперь на девушку, точнее на её затылок. Мне жутко хочется увидеть ее лицо. И пусть ее убитый, потухший взгляд, появившиеся подозрительно быстро морщинки на лбу, впавшие щеки и опустившиеся кажется навсегда уголки губ наверняка принесут мне боль, но я должен убедиться, что она всё ещё здесь. Этой весёлой, задиристой девчонке определённо не шла печаль и грусть. Даже амплуа последней суки и самой настоящей стервы подходит ей больше. Знаю, это тот ещё комплимент, но всё же… Представляете, а ведь ещё месяц назад я и мечтать не мог, что она снизойдет до меня и мы вот так просто будем ехать в моей машине по… А где мы кстати? Я что-то перестал следить за картой и навигатором ещё… А когда? Час назад? Два? Может, четыре? Ладно, неважно. В общем, очень давно. — Мы сейчас где-то в Алабаме, — механическим голосом ответила сжавшаяся в комочек девушка, словно прочитав мои мысли. Её, когда-то насыщенно-розовые губы, выцвевшие как и вся она, едва шевельнулись. И знаете, что самое удивительное? Эти метаморфозы произошли с ней за считанные недели. Она всё также не поворачивалась в мою сторону и только прислонилась лбом к отрезвляюще холодному стеклу. — Ясно, — я решительно не знал, что ещё сказать. Однако мне было жизненно необходимо поддержать беседу хоть как-то, потому что я почувствовал, что если сейчас ничего не скажу, то она вновь уйдёт в себя и черта с два я вытяну из неё хоть слово. А её надо срочно вытаскивать из этого апатичного состояния любыми возможными способами. — Я открою окна? — спросил я. День ещё только начинался, было около пяти утра, но солнце уже порядочно припекало. Да и тепло, навеваемое душными, теперь уже летними ночами никак не хотело проходить. Увы, на юго-востоке Америки уже в начале июня не было никакого спасения от омерзительной, как по мне, жары. Даже не понимаю, какого чёрта я родился во Флориде? Или точнее, как так получилось, что я вырос пусть и на севере, но всё равно чересчур солнечного штата, но к этой «солнечности» так и не привык? Мне бы жить где-нибудь в Сан-Франциско с его загадочными туманами над мостом самоубийц или в мрачном и дождливом Сиэтле. Хотя, что мешает мне переехать туда? Я ведь теперь абсолютно свободный человек и могу делать, что захочу. Правда, не факт, что на это «что захочу» мне хватит денег. С моим-то бюджетом лучше жить в маленьком городке и никуда не высовываться. Но, может, стоит попытаться? — Открывай, — девушка равнодушно пожала плечами, выдергивая меня из потока мыслей. Я нажал кнопки стеклоподъёмников и вылизанные в автомойке стекла ещё буквально вчера днём с шумом поползли вниз, сначала передняя пара боковых окон, а потом задняя. В салон ворвался теплый, свежий воздух и я жадно вдохнул его. Отчего-то всё время, что мы находились в пути я боялся впустить ветер даже в одну не большую щелочку, опасаясь, что моя спутница может рассыпаться или сломаться под приятными порывами. Но разве можно ещё больше сломаться или рассыпаться? Разве может эта маленькая принцесса, что уже успела к восемнадцати годам выплакать всё слёзы всего лишь за несколько месяцев страдать ещё больше? Ведь больше, вроде и некуда. Её жизнь и без того разрушена до основания, разве может ещё что-то ударить по растоптанной собственной судьбой девчонке? Ей вроде жить-то незачем, а умирать тем более. Но, видимо, ей есть чего бояться, иначе зачем она села в этот пикап, что увозит её всё дальше и дальше от «дома». Будто полупрозрачная, персиковая кожа, сквозь которую были видны спутанные голубые нити вен, капилляров и артерий покрылась мурашками. Она потерла ледяное предплечье ещё более ледяной ладонью, совершая второе движение за всю поездку. И нет, холодной она была далеко не из-за гулявшего в машине ветра. Просто её сердце перестало биться ещё вчера днём, прекращая гонять кровь по телу и согревать его. Её душа уже давно отправилась на тот свет. Только лишь физическая оболочка, зачем-то спасенная своей бывшей хозяйкой, доживала свой век. И эта физическая оболочка сейчас действовала сама по себе, игнорируя слабенькие протесты вялого вредителя внутри неё, который до сих пор, к сожалению, существует. Его имя — мозг. Этот отвратительный орган всё ещё хранил воспоминания о вчерашнем дне, о прошедшей неделе, месяце, жизни. И он обрабатывал их, уничтожая самого себя, съедаемый совестью заживо. По хорошему, следовало бы его отключить единственным верным способом — усыпить. Навсегда. Наложить на себя руки. Перерезать вены, к примеру. От большой потери крови латаное-перелатаное, но всё равно разбитое, раскрошенное сердце больше бы не сокращалось, в лёгкие не поступал бы воздух и мозг постепенно бы умирал, часть за частью от кислородного голодания. Ну, или как там проходит процесс умирания. Или, чтобы не мучиться, можно было бы сразу пустить пулю в висок. Тогда бы мозг вытек из уродливой дырочки в кроваво-блондинистой головке жидкой субстанцией и ждать бы не пришлось. Но она этого всё ещё не сделала. Наверное, многие сейчас подумают, что эта девушка в помятом платье — сильная личность и она держится из последних сил, чтобы не отправиться туда, где ей место — в ад. Но нет. Наоборот, она слишком слаба и безвольна, чтобы сделать то, от чего всем бы стало легче. Волнуется за свою жалкую жизнь, хотя и понимает, что не достойна её, знает, что сможет только существовать. Заметив, что она дрожит, я на ощупь подхватил с заднего сидения старую куртку и кинул ей на колени, не отрываясь от бегущей серой ленты дороги, уходящей далеко-далеко. Её окаймляли раскидистые, изумрудно-зеленые деревья, отдававшие приятным золотом в лучах восходящего солнца. Сиренево-голубое небо разрезали едва заметные жёлтые полосы. Девушка, которой только сейчас освободилась от оков своего родного города, наконец, смогла оторваться от мерзкой жалости к себе и самобичевания и обратить свой пустой взгляд на пейзаж просыпающегося леса. Она внезапно вспомнила, что ни разу не встречала восходы, не напившись в хлам на одной из многочисленных вечеринок, ставших в последнее время чуть ли не домом. Такая тихая, спокойная красота не могла поразить воображение на повал, не завораживала, не заставляла сердце биться чаще от восторга, но она… успокаивала. Дарила такое нужное сейчас умиротворение. Светловолосая принцесса послушно натянула куртку, зарываясь в неё носом и с наслаждением вдыхая её аромат. Едва она стянула её и сбросила на заднее сиденье кажется вечность назад я заметил на внутренней стороне уже запекшееся, багряное пятно, но тактично промолчал об этом. Не до этого было. Слишком сильно поглотило меня это идиотское счастье и радость тому, что та по кому я сох всю сознательную жизнь заговорила со мной не в надменно-повелительном тоне, а как человек с человеком. Не хотелось разрушать, считайте, исторический момент. Меня раздирало любопытство, потому что я хотел узнать, откуда на этой, чересчур большой для хрупкой девушки куртке чья-то кровь. Я не верил, что этот ангел с дьявольскими рожками способен кого-то убить. Да и сейчас не верю. Даже после того, что она мне рассказала. Но глубоко внутри, нашёптывал что-то противный голос, скорее всего принадлежавший разуму, ещё не до конца потерявший свою силу, пытаясь этой ночью отговорить ввязываться в странную авантюру, по вине которой я в… Как там она говорила? Алабама? Да, в Алабаме. Я взглянул на мою соседку. Теперь она повернулась ко мне профилем. Изящная линия лба, гордый чуть вздернутый носик, аккуратный подбородок, непослушные пряди, развевающиеся на ветру. Чёрт, за столько лет я уже успел выучить наизусть как выглядит она с разных ракурсов. Мне не нужно даже напрягаться, чтобы воссоздать её образ в голове. Но… реальность в любом случае гораздо лучше моих фантазий. Даже при таких непонятных обстоятельствах. Заметив, как я на неё смотрю, её губы искривила привычная усмешка. В мёртвых голубых глазах заплясали знакомые мне холодные чертята. Я готов терпеть любые насмешки и издевательства лишь бы слабый огонёк не погасал в этих омутах, в которых я утонул, дайте-ка подумать… ещё в первом, вроде бы, классе. И из которых должен был вынырнуть вчера, во время нашей последней, по идее, встрече. Но небеса решили меня ещё немного помучить, подарив никчемную надежду непонятно на что, а потом её забрав. Ну, тогда я думал именно так. — Следи за дорогой, идиот. Не хватало нам ещё врезаться в дерево, — зло хмыкнула она. Я отвернулся, пытаясь скрыть своё смущение. Вот вроде уже более-менее взрослый человек, но при ней всё равно веду себя как влюбленный подросток. Повисло тягучее молчание, прерываемое звуком стремительно разрезающегося воздуха и раннего пения птиц. Я нервно достал из кармана старого отцовского пиджака пачку сигарет какого-то малоизвестной марки. Они были просто отвратительны, но на большее у меня денег тогда не хватило. Отработанным жестом вставил сигарету в зубы и закурил, поджигая, на удивление быстро найденной серебристой зажигалкой с выгравированной змеёй на металлическом боку — подарок одного знакомого на десятый день рождение. Рановато, не так ли? Я медленно затянулся, ощущая успокаивающий запах никотина, что въедался в мои лёгкие, оседая там смолой или какой-то похожей фигней, про которую нам рассказывали в школе на принудительных семинарах про ЗОЖ. С моим режимом это всегда было пустым звуком. Интересно, были ли на этих лекциях вообще ученики, которые действительно бросали, например, колоться героином, когда малознакомый дядечка приходил и рассказывал, что наркотики это вредно, не стоит ими злоупотреблять? — Даже не знала, что такие задроты как ты могут курить, — хохотнула девушка, выхватывая у меня пачку и зажигалку. Она тоже закурила, блаженно прищуривая глаза. — Даже не знал, что такие стервы как ты могут ехать с школьным аутсайдером в одном автомобиле и не верещать каждую минуту, как же достал этот холоп, посмевший сесть с Её Величеством в одну карету, — передразнил я писклявым голосом. — Да ещё и курить это, — и кивком указал на зажатую между тонкими пальчиками сигарету. Даже такое обыденное зрелище в её исполнение выглядело волшебной и неестественно живописно. Жаль только руки заняты, в другом случае я обязательно сфотографировал бы её. — Согласна, что это дрянь полнейшая, но у меня нет выбора, — она выпустила моментально растворившийся клубок серого дыма в открытое окно. Вновь повисло молчание. На её лице вдруг расцвела едва заметная, но всё же искренняя улыбка. С каждой затяжкой внутри становилось всё легче и легче. Даже вытягивающее из неё жизнь чувство вины временно заглохло, оставляя подопечную наедине. Почти наедине, не учитывать её любезного водителя было бы крайне невежливо. Где-то внизу живота зарождался дикий, немного безумный хохот. Он поднимался выше, сдавливая внутренности, пока, наконец, не вырвался наружу в отчаянно приглушаемом смехе. Девушка запрокинула голову, содрогаясь в безудержном приступе, немного пугая внезапной сменой настроения меня. Она меня, в принципе, чем-то пугала. Даже не знаю чем. Не могу объяснить. Знаете, наше с ней знакомство очень похоже на сюрреалистическое кино. Что раньше, что сейчас… С ней всегда было странно. Непонятно. Она была и есть особенная. Не такая как все. Это и пугает и удивляет, и восхищает. — Может, ты расскажешь, что случилось? — осторожно спросил я. Мне хотелось бы знать, что вообще сейчас происходит, не зря же я уже несколько часов без перерыва несусь со скоростью под 80 миль в час. Это, между прочим, занятие утомительное, ещё и учитывая, что я едва ли поспал прошлой ночью. — И куда мы вообще едем? — Ну, ответ на второй вопрос прост: едем мы туда, куда ты везёшь нас. Ты же водитель, — она насмешливо подняла бровь. — Но первый вопрос… — вся веселость мигом стерлась с её лица. Она устало вздохнула и поджала ноги без обуви, которую сбросила, когда мы только поехали. Последняя затяжка и тлеющий бычок отправляется в окно. — Понимаешь… У всех нас есть такой момент, где мы жутко накосячили. Который бы хотелось исправить. Но его исправить нельзя. В такой момент вся моя жизнь пошла под откос. Правда, тогда я этого ещё не понимала… Всё приходит со временем… Моё время настало вчера. Точнее, может даже гораздо раньше, но окончательно все точки над «i» расставились вчера. И я этого заслужила. Вела себя как последняя дрянь и тупица! Я могла всё исправить! Но… нет. Я этого не сделала, — голос её внезапно повысился на несколько октав, было видно, что она чуть ли не на грани истерики. — Хотя, знаешь, иногда мне кажется, что моя жизнь полетела в Тартарары когда я только родилась. Вот серьёзно! Конечно, мне все привыкли видеть идеальной, «золотой» девочкой. Папиной дочкой, гордостью семьи и школы, но при этом главной мегерой и сучкой, которую все хотели трахнуть! Одни гребаные шаблоны! И согласно этим шаблонам — моя жизнь непременно сущий рай на земле. Ну, действительно: богатенькие родители, тусовка в «высшем свете». Всё, что я хотела подавалось мне на чертовом блюдечке с голубой кайомочкой. Только никто, блять даже не думал, что скрывалось за этим шикарным фасадом! Никто! Даже ты! Давай же, признай, что всегда думал, что моя жизнь просто сказка, а ты у нас один бедненький, несчастненький против всего мира! Нонконформист хренов! Всегда думал, что я такая мразь только лишь потому что у меня такой характер! Ну и плюс нехилые счёта родителей оставили свой отпечаток! Только понимаешь в чём проблема: мне так было проще. Проще выставлять себя тварью. Как дома, так и в школе. Я всего лишь выживала! Знаешь, как сложно мне было жить с тем пиздецом, что творился у меня дома каждый божий день?! Но никто его не видел! Естественно, кто осмелится пролезть в дела денежных мешков. Все ведь думают, что у таких золотых семейств нет проблем и всё тут! А это не так… — по её щеке скатилась одинокая слеза. Она судорожно утерла солёную каплю. Я никогда её не видел такой… Не знаю. Подавленной? Разбитой? Сломленный? Может быть. Сколько её помню она действительно была в моих глазах той, кем описала себя. Я съехал на обочину. Блондинка уже давно отвернулась от меня в сторону окна, периодически тихо шмыгая носом, не позволяя смотреть на себя настоящую. Я аккуратно притянул её к себе. Она первое время пыталась вырваться из моей крепкой хватки, кое-как сдерживая слёзы. Но потом плюнула и разрыдалась, уткнувшись мне в рубашку. Я приобнял её, нежно поглаживая по растрепанным волосам. Не помню, сколько мы так просидели, но она в определённый момент отстранилась и опять натянула маску полного равнодушия. Прямо-таки мастер скрывать свои эмоции. И мы опять поехали. Я уже давно не понимал куда вообще ведёт эта дорога. И должна ли куда-то вести. Просто вдавливал педаль газа в пол, несясь в полную неизвестность. Вместе с ней.

***

— Она сбежала. — Ожидаемо. Сомневаюсь, что хоть один человек осмелился бы остаться здесь после случившегося. — Что теперь делать? — Как обычно. Перевернуть с ног на голову всю страну, все мегаполисы и захолустья. И доставить сюда. Желательно мёртвой. Нельзя чтобы эта идиотка попортила мне всю малину. — Но как она может это сделать? — Обыкновенно! Натравит федералов и здравствуй Алькатрас! — Не думаю, что ваших грехов хватит для Алькатраса. — Я образно. Всё, иди отсюда. Не мозоль глаза, — человек, стоявший у окна, из которого лился приятный солнечный свет неопределённо махнул рукой, прогоняя собеседника. Этот человек одним глотком осушил бокал виски, удерживаемый в руках, смотря на просыпающийся городок. «Эта девчонка подумала, что сможет сбежать. Как наивно. Я заставлю её играть по моим правилам в любом случае. Она знала, что надо было делать. Но не сделала. Ослушалась меня. Пошла против меня. А все, кто делают не то, что хочу я — обязательно за это платят». — Извини, Элизабет Купер. Ты сама всё начала, — тихо проговорил человек вдаль. Слова словно выстрелы разрезали пустоту окутанного мраком помещения, оглушая. Человек отвернулся от окна и, обведя усталым взглядом место, где находился, стремительно покинул его, оставив пустой стакан на широком подоконнике.