Как приручить Задираку

      — Сколько времени? — Задирака честно пытается разлепить заспанные глаза, руки сами собой тянутся к сигаретам.       — Сейчас четыре, — тихо отвечает Иккинг, помогает прикурить, и закуривает сам. Своей новой зажигалкой.       — И что тебе понадобилось от меня в четыре утра? — тяжело вздохнув, продолжает Задирака. Ругаться, шипеть и закатывать глаза просто нет сил. А разбудил его Иккинг совсем не осторожно, просто зажал нос и подождал немного, пока Задирака сам не распахнет глаза, забыв, видимо, что можно вдохнуть ртом.       — Просто пойдем со мной, — бросает Иккинг, терпеливо дожидается, пока Задирака переоденется. Тот натягивает штаны, рубаху, ищет закатившийся куда-то шлем, и, не найдя, беспомощно оглядывается.       — Ты оставил его внизу, на столе, — пожимает плечами Иккинг, приподнимает уголки губ, небрежно заламывает пальцы, почему-то опуская взгляд. Задирака пожимает плечами, роется в тумбочке и стягивает тяжелые волосы плетеной резинкой, ловко перехватывая пряди. Без шлема они будут мешать, а спуститься вниз и разбудить Забияку или мать — меньшее, чего хотелось бы сейчас.       Они распахивают окно, опираясь на небольшой выступ подоконника, Задирака ежится от холодного ветра, который в миг забрался под рубашку, растрепал волосы и заставил прищурить глаза.       Лето… уже подошло к концу, осень вступала в свои права медленно и словно бы незаметно. Опадали листья, укрывая землю разноцветным ковром. И, хотя многочисленные ели так и продолжали топорщиться зелеными иглами, становилось пусто и… зябко.       Однако долго мерзнуть не приходится, Беззубик, любезно подставивший им широкую спину, до дома Иккинга долетает за несколько минут, садится не привычно, на крыше, а у крыльца.       — Мой отец уехал… собрание племен, — отвечает на незаданный еще вопрос Иккинг, Задирака кивает, привычно ухмыляется. — Задирака, я… хочу тебе кое-что сказать. Сейчас, потому что иначе мы…       — Нет, это все не… — начинает Задирака, но замолкает, так и не закончив фразу. Просто не видя смысла врать. С отъезда Занозы прошел почти месяц, а пропасть между ними, кажется, увеличивалась с каждым днем уходящего лета.       Они были вместе… порознь. Задирака не знал, как это описать. Не знал, возможно ли вообще описывать такое. Ощущение, будто рядом их держало только бешеное желание, которое вырывалось из-под контроля каждые пару месяцев.       И становилось просто не до разговоров, не о чем было говорить, когда наконец-то приходило понимание. И Задирака готов был чувствовать спиной камни и влажную после очередного дождя землю, лишь бы безумие, накрывшее их, никогда не заканчивалось.       Чем-то здоровым тут и не пахнет. Потому что омеги — не как девчонки. Задирака не знает, что думает Иккинг, но сегодня, наверное, стоило бы спросить. Если бы еще голова работала хотя бы немного получше. Если бы… да, глупо как-то.       Они поднимаются по лестнице, пустой дом дышит свежестью. Задирака садится на кровать в комнате Иккинга, мельком удивляясь тому, как за несколько месяцев это стало почти привычным. Тот нервно сглатывает, украдкой вытирает о жилетку вспотевшие руки. Задирака терпеливо ждет, даже не ухмыляется и не шутит.       — Я тебе песню написал, — глаза расширяются от удивления, несмотря на то, что он уже должен хотя бы немного знать, чего стоило бы ожидать от Иккинга. А тот, кивнув самому себе, берет небрежно лежащую на столе лиру, ведет пальцами по струнам. На самом деле, он не так хорош в музыке, знает лишь несколько аккордов. Но это не так важно сейчас, имеет значение, насколько искренне сказаны слова. О любви и ненависти, о… них? «Ты можешь убить меня страстью, и ты это и делаешь. И я спрашиваю, что такое любовь? Ты отвечаешь, что слишком пьян. Может я сломанный, или, ну, знаешь, просто тупой. Но мне правда жаль, что я так поступил с тобой.» «Только ты можешь вытащить колючки из моих волос… Так больно от того, кем мы стали. Я научил тебя останавливаться. Ты меня — любить. Может, я чересчур груб, или, ты знаешь, слишком молод. Но мне жаль, что поступил так с тобой.»       Песня плавная, но отдельные строчки бьют наотмашь, дышать почему то становится невероятно трудно.       — Я тебя правда прощаю. Хоть и поешь ты, если честно, так себе, — наконец говорит Задирака, когда стихает последний перезвон струн. Иккинг откладывает лиру, поднимает на него странно блестящие глаза. Задирака думает о том, что прекрасно слышал, как сильно дрожал голос на последних строках. Это, наверное, все воздух в комнате виноват. Внезапного стало слишком душно.       Ранним утром все кажется не таким, как днем. Более хрупким и эфемерным. И ничего не стоит (но в то же время так важно), подойти ближе, заглянуть в глаза, чтобы прочитать отголоски затаенной боли и страха. Хочется успокоить, сказать, что все будет хорошо. И, хотя нормальность — это точно не про них, кажется, что так и должно быть.       Задирака мягко обнимает Иккинга и осторожно покачивается из стороны в сторону. Только сейчас до конца понимая, в каком напряжении они находились. Сейчас — как в тот, первый раз, только помощь нужна не ему. Уже нет. Иккинг тихо выдыхает и прижимается ближе. Так, чтобы ни миллиметра свободного пространства между ними. Задирака бездумно подается бедрами вперед, Иккинг, чуть раздвигая ноги, опирается о стол. На пол летят несколько туго закрученных свитков пергамента, закатываются в углы с тихим шорохом. Возможно, какие-то из них придется потом искать. Но позже. Сейчас нет никакой возможности отстраниться даже на секунду. Это не просто как притяжение, это что-то куда глубже.       — Все хорошо, — бормочет Задирака, снова смотрит в глаза, изучая отражение так и не пролитых слез. И целует, подхватывая одной рукой под бедро, другой — поглаживая спину. Этот поцелуй не похож на многие другие. Потому что ведет не альфа, что само по себе невозможно.       Иккинг подается назад, полностью садится на стол, обнимает за шею. Руки дрожат почти неощутимо, но Задирака всё равно чувствует. Чувствует, и хочет непременно успокоить. Самым древним и доступным способом. Сейчас, когда они наедине, кажется таким естественным быть рядом. Ближе, чем на тренировках, когда едва удается поднять глаза и чуть улыбнуться. И никто не скажет, что их чувства, такие хрупкие и ломкие, обречены с самого начала.       Потому что это не так.       Задирака целует нежно: губы, почему-то мокрые щеки, шею. Расстёгивает рубаху, на миг задерживаясь ладонью на груди. Сердце бьется неровно, слишком быстро, совершая затяжные прыжки под рукой.       — Не переживай, — бездумно роняет, зная, что эта фраза не поможет.       В комнате полумрак и воздух… холодный, застывший. Чуть хлопает створкой полуоткрытое окно, первые лучи осеннего солнца скользят по кровати, по лежанке Беззубика, по столу. Можно захлопнуть окно, но куда лучше осторожно прикусывать шею, и, прижимаясь ближе, ощущать чужое возбуждение. Почти как свое.       Задирака ведет ладонью ниже, по животу, и, приспуская завязки на штанах Иккинга, просовывает прохладную ладонь дальше, обхватывая рукой его член. Двигаться неудобно, приходится выворачивать запястье, но то, как Иккинг стонет, льнет к нему, путается пальцами в волосах, стянув и отбросив прочь стягивающую их резинку, окупает любые неудобства.       — Возьми… нижний ящик стола. Пожалуйста, — на выдохе шепчет Иккинг, сжимая светлые волосы в кулаке слишком сильно.       В нижнем ящике хрустят пергаменты, пачкают руки карандаши, попадаются рельефные корешки блокнотов и книг, но Иккинг явно имеет в виду не это, и, когда в ладонь словно бы сам ложится небольшой кувшин с узким горлышком, Задирака вытягивает его больше по наитию. Однако, судя по взгляду, он абсолютно прав.       — Это масло мелиссы, — бормочет Иккинг, и, больше не произнося ни слова, краснеет, опуская голову. Задирака ухмыляется, ничего больше не спрашивает, лишь подхватывает Иккинга на руки, чтобы перенести на кровать. Ведь места лучше еще никто не придумал. Ни колючие кусты на островах, ни широкий подоконник в его комнате, ни даже загон Барса и Вепря с разметавшейся по полу соломой…       Иккинг дышит урывками, прячет покрасневшее лицо в сгибе локтя, когда Задирака медленно, будто бы впервые, стягивает с него штаны, скользит руками по груди, животу, едва задевая возбуждённый член. Створка окна хлопает слишком громко, Задирака лишь на миг поднимает голову, смотрит почти с укоризной и, словно вспомнив, хватает кувшин. Вязкое, прохладное масло льется на пальцы, наполняя комнату едва уловимым запахом мелиссы.       Иккинг чувствует это, смотрит из-под ресниц, чуть прикусывая губу. Волнение поднимается тяжелым комом, но Задирака бросает на него взгляд и чуть улыбается одним уголками губ. Словно бы устанавливая между ними какую-то очень странную связь. Так, что волнение уходит, оставляя после себя легкий привкус нетерпения.       Задирака обхватывает скользкими пальцами его член, дрочит, изредка потирая большим пальцем головку. Иккинг позволяет себе потеряться в ощущениях, едва слышно стонет, откинувшись на подушку. И совершенно пропускает момент, когда пальцы касаются мгновенно сжавшегося в ответ на прикосновение ануса.       — Тор тебя побери, — тихо шипит он, а Задирака, протолкнув указательный палец на пару фаланг, поднимает брови, и бормочет что-то не вполне внятное. Он проталкивает палец дальше, чувствует, как стенки прямой кишки туго сжимаются вокруг, дуреет, представляя, что если растянуть достаточно — внутри может оказаться его член. Добавляет второй палец, стараясь сделать это плавно, но Иккинг всё равно болезненно морщится, рука машинально дергается, чтобы перехватить, помешать, но уже в следующее мгновение без сил опускается на простынь, потому что Задирака наклоняется слишком (непозволительно) низко, обхватывая губами головку члена. Ласкает неловкими, смазанными движениями, а пальцами рвано, хаотично. Аккуратно касается языком, губами, несколько раз не вовремя царапает зубами, торопливо убирая, и, пытаясь опуститься ниже, судорожно кашляет, быстро смаргивая с глаз выступившие слезы. Отсутствие опыта компенсируется старательностью. Язык вяжет привкус мелиссы, но пальцы двигаются немного свободнее. Иккинг, отвлекаясь, тянет пряди волос, Задирака позволяет, чувствуя легкую боль в затылке.       — Давай, — Иккинг выдыхает еле слышно, но Задирака послушно отстраняется, окидывает взглядом гибкое, худое тело, раздвинутые ноги, закушенную губу, судорожно выдыхает, тянет вниз свои штаны, которые так и не успел снять, потому что было совсем не до этого.       Он льет масло на ладонь, размазывает по члену, и, подхватив под бедра, толкается внутрь, на пробу, совсем слабо. Вводит член медленно, рискуя после каждого небольшого толчка потерять контроль. Горячо, тесно, одуряюще.       — Невероятно, — шепот тихий, сотканный из ветра, гуляющего за окном. У Иккинга перед глазами все плывет от слез. Боль распирает изнутри, она совсем не такая, как от пальцев. Хочется остановить, оттолкнуть «как ему может быть приятно», но стоит только увидеть лицо, которое, наверное, является отражением чистого удовольствия, как Иккинг понимает, что терпеть можно до последнего.       Задирака входит до конца и замирает, помня, что так делал Иккинг в их самый первый раз. Только сейчас осознавая, как ему на самом деле было сложно не причинить боль. Задирака толкается осторожно, до крови прикусывает губу, извиняюще поглаживает большими пальцами бедра Иккинга. Тот быстро дышит через нос, над верхней губой — мелкие капли пота. Он пытается расслабиться, отпустить боль, сосредоточиться на лице Задираки.       — Быстрее, — сипло выдыхает, всё так же морщась от боли. То ли надеясь, что все кончится быстрее, то ли думая уменьшить тянущую боль, приходящую острой вспышкой на каждой толчке. Задирака послушно ускоряется, Иккинг шипит сквозь стиснутые зубы, цепляется пальцами за простынь, за чужие руки, до боли вонзает ногти в запястье Задираки. Тот судорожно выдыхает, и, теряя плавность движений, входит немного под другим углом. Иккинг вскрикивает, широко распахивает глаза, чувствуя острое удовольствие, которое пронзило все тело, смешалось с болью и исчезло внезапно, так же, как и появилось.       — Задирака, давай… еще раз…       Он закрывает глаза, под веками — разноцветные вспышки. Стоны наполняют комнату, боль отходит на второй план, становится несущественной. Остается только удовольствие, огнем бегущее по венам. Доверие, настолько безграничное, что закрыть глаза — естественно, нет ни стеснения, ни страха. Руки сжимают бедра твердо, но нежно.       Задирака не выдерживает первым, кончает глубоко внутри, и доводит Иккинга до края в несколько движений ладони. Тот выгибается дугой, срываясь почти на крик. Задирака целует его, Иккинг податливо приоткрывает рот. Поцелуй грязный, мокрый, но отрываться не хочется. Можно дышать урывками, через нос, пока не заболит нижняя челюсть…

***

      Кажется, они засыпают вместе. А много позже, когда лучи солнца попадают через приоткрытые ставни на лицо Задираки, тот недовольно морщится, но встает, одевается, плотно закрывает ставни, погружая комнату в полумрак.       На улице еще более ветрено, чем ранним утром. Тучи быстро плывут по небу: темные, с далекими раскатами грома и вспышками молний. А дождь начинается внезапно, когда Задирака уже на полпути к дому. Косые струи мгновенно оставляют его промокшим до нитки, тяжелые волосы прилипают к спине, обрамляют лицо. Нетерпеливо заправляя их за уши, Задирака вспоминает о плетеной резинке, которая так и осталась валяться на полу в комнате Иккинга. И после становится уже совершенно невозможно стереть глупую улыбку, навеянную воспоминаниями. Не мешает ни пронизывающий ветер, ни холодный дождь. Он не успевает даже взяться за дверную ручку, как дверь распахивается сама. Забияка, уже одетая, в привычно надвинутом на лоб шлеме, едва не сбивает его с ног.       — Ты чего? — Задирака отступает в сторону в последний момент, хватает сестру за локоть. Та оборачивается, фыркает, нетерпеливо выдергивая руку.       — Сморкала собирает всех в школе драконов. Он что-то нашел во время патрулирования, — выпаливает скороговоркой, смотрит на него, вопросительно подняв бровь. Задирака забегает в дом лишь переодеться и взять шлем.       В школу драконов они прибывают почти последними. Дождь уже затихал, гроза лишь изредка напоминала о себе вспышками запоздалых молний. Сморкала вальяжно прохаживался по арене, и рассказывал что-то Астрид и Рыбьеногу, слушавших его с неподдельным вниманием.       — Тор возьми, где Иккинг? — он недовольно скользит взглядом по близнецам, Забияка пожимает плечами, Задирака же опускает глаза, пряча усмешку. — Задира, такое ощущение, что ты помыл голову в луже, — продолжает он. Глаза Задираки вспыхивают злостью, но мгновенно гаснут. Даже Сморкала не может испортить ему настроение.       — Я его позову, — вместо споров отвечает он, но Громгильда уже рассекает воздух тугим крылом, унося Астрид на широкой спине. — Или нет, — послушно говорит Задирака, торопливо припоминая, насколько хорошо он закрыл ставни.       — Странный ты сегодня, — хмыкает Сморкала, хлопает его тяжелой ладонью по плечу. Задирака почти неуловимо, но очень больно, толкает его локтем в бок. Обычный утренний обмен любезностями.       Астрид и Иккинг возвращаются спустя двадцать минут. Задирака бросает взгляд на Иккинга искоса, улыбается уголком губ. Тот выглядит как обычно, разве что под глазами тени от недосыпа и немного рассеянная улыбка на губах.       — Ну наконец-то! — Сморкала едва не подпрыгивает от нетерпения. — Иккинг, мне кажется, что я нашел нового дракона.       — Ты серьезно? — глаза Иккинга вспыхивают чем-то совершенно особенным. Задирака думает, что в этот миг он невероятно красив. Собранный, цельный, будто бы только сейчас на своем месте. Наверное, так и влюбляются… когда сам человек не осознает, насколько прекрасен.       — Я видел следы на острове драконов. Они совершенно не похожи на обычные, которых полно везде, — кивает головой Сморкала. Иккинг задумчиво щурит глаза.       — Рыбьеног, надеюсь, ты захватил с собой драконий учебник?

***

      Ночная фурия взмывает в воздух, остальные вереницей тянутся за ней. Астрид летит второй, следом за командиром, чуть хмурится от налетающих порывов ветра, раздраженно постукивает пальцами по седлу. Новость Сморкалы могла быть волнующей и важной для нее, но только не в этот день. Когда она летела к Иккингу, когда Громгильда задела крылом закрытые ставни, снизилась у крыльца, Астрид потянула на себя тяжелую дверь, взбежала вверх по лестнице, постучала в закрытую комнату, словно бы пораженная странной робостью (ведь эта самая дверь всегда была открыта нараспашку). Иккинг открыл почти сразу. Растрёпанный, потирающий заспанные глаза, в одних только штанах, он улыбался так, будто бы…       — Куда ты у… а, привет, Астрид, — вот и все, что он сказал ей. Попросил подождать немного, спешно оделся, поднял с пола плетеную резинку для волос и засунул в карман. Даже стоя в дверях, Астрид прекрасно увидела ее и поняла, кому такая может принадлежать. А в комнате было просто невыносимо душно. Стены раскачивались и наплывали друг на друга. Такое ощущение, что иллюзии перекатывались в голове и вырывались вверх и наружу. Астрид сжала руки в кулаки, чувствуя, как полукружья ногтей впились в кожу. Позже она нашла под ними кровь. Вспомнилось миловидное личико Ведны, которое в очередной раз советовало отпустить. И Астрид послушалась, улыбнулась и выдохнула.       И сейчас, когда Громгильда взмахивала крыльями, девушке поразительно легко удалось сосредоточиться только лишь на деле. Новый дракон — это серьезно.       — Я… видел следы на побережье, — говорит Сморкала голосом неожиданно потерянным, а Астрид прекрасно все понимает: прилив. Волны, которые с тихим шелестом накатывались на берег, уничтожили все улики.       — Попробуй нарисовать, — как ни странно, это предложение следует не от Иккинга, а от Задираки, который, пройдя вперед, останавливается возле Сморкалы, перед этим едва заметно дотронувшись до ладони Иккинга. Тот благодарно кивнул.       Сморкала садится на корточки, и, подобранной на песке веткой, размашисто чертит на песке длинный, но неожиданно узкий след, похожий на мощную птичью лапу, с загнутыми тремя когтями спереди и одним — сзади.       — Рыбьеног, есть что-то подобное в учебнике? — задумчиво спрашивает Иккинг, нетерпеливо оглядываясь.       — Я не уверен, но… — начинает Рыбьеног, поспешно шелестя страницами. — Это может быть Ифрит.       — Удивительное порождение дыма и песчаной бури? — Иккинг может процитировать по памяти, но всё равно подходит к Рыбьеногу и заглядывает через плечо.       Эти драконы появляются в жаркие месяцы из дыма и песка. Выдыхают черный, едкий дым, создают песчаные бури. Их крылья узки и загнуты книзу, тяжело разгоняются, но хорошо пикируют. Лапы птичьи, с длинными, загнутыми когтями. Когти пропитаны ядом. Вытянутая морда, глаза желтые. Увидеть ифрита легче всего в полдень и на рассвете. В сумерках — невидимы, ночью — похожи на тень. Меньше хвостокола.       — Если он все еще где-то здесь, мы найдем его, — воодушевленно говорит Рыбьеног, захлопывая книгу.       — Хорошо. Близнецы — с восточного края, Астрид — с северного, я и Рыбьеног — с западного. Сморкала останется здесь, на побережье, — решительно отдает указания Иккинг, забирается в седло, с легким щелчком раскрывая хвост Беззубика. Ночная фурия нетерпеливо ревет, принюхиваясь к воздуху.       Астрид тоже взлетает, краем уха успев услышать, как близнецы озабоченно выясняют, где именно находится восточный край острова. А Барс и Вепрь, явно знавшие это куда лучше, подхватывают хозяев, тяжело взлетают, метя по песку раздвоенным хвостом.       Астрид ухмыляется, Громгильда, словно бы чувствуя настроение хозяйки, закладывает в воздухе красивый вираж.

***

      На ночь разбивают лагерь здесь же, на самом большом острове. Поиски ни к чему не привели, а искать ифрита в сумерках — означает не найти его совсем.       — Мы не знаем точно, что это за дракон. Поэтому поиски продолжатся с земли, — решительно говорит Астрид.       — Конечно, — кивает головой Иккинг.       — Кто последний — тот тушит костер, — поспешно говорит Забияка. Всадники, принимая правила небольшой игры, тут же рассыпаются в разные стороны. Последним в освещенном кругу остается Иккинг, закатывает глаза, начиная забрасывать огонь землей. Беззубик рядом с ним улыбается пустыми деснами и, совсем не помогая, крутится рядом. Однако костер всё равно гаснет слишком быстро, ведь Задирака возвращается к нему спустя несколько минут.       Они идут вместе, медленно, смотрят больше друг на друга, чем вперед, в темную гущу леса. Беззубик бежит впереди, то и дело оглядываясь. Барс и Вепрь ушли вместе с Забиякой. Остальных всадников даже не слышно. Иккинг одной рукой держит фонарь, отражение прыгает на щеке Задираки, всплесками проходится по шлему и растворяется где-то в серых глазах, когда тот оборачивается, и, улыбаясь, опускает ресницы. Иккинг, наверное, впервые думает, что новый дракон сейчас не важен так сильно, как человек, который идет совсем рядом. Может, поэтому он сам тянет Задираку к поваленному дереву, предлагая присесть.       — А как же поиски дракона? — хмыкает Задирака, мягко улыбается, и, чуть отодвигаясь, тянет Иккинга на себя. Тот ложится на его колени, чуть прикрывает глаза. Беззубик возвращается, смотрит на них, склонив голову на бок, снова исчезает где-то в лесу, ознаменовывая свое присутствие треском веток.       — Он всё равно найдет его раньше нас, — бормочет Иккинг, притягивая Задираку к себе, осторожно сжав в руке пряди его волос. Тот послушно склоняется, целует медленно, осторожно зарывается пальцами в волосы. Иккинг тихо стонет в поцелуй, чуть приподнимает голову, чтобы Задираке было удобнее.       — Знаешь, если бы весной кто-то сказал мне об этом, я бы не поверил, — говорит Иккинг, когда они отрываются друг от друга, а Задирака шарит по карманам, доставая очередную сигарету.       — Это я бы не поверил, — с нажимом говорит Задирака, закуривает, выдыхая дым в лицо Иккинга. Тот укоризненно кашляет, в отместку дергая его за прядку волос. — У тебя фетиш на мои волосы, — лениво добавляет Задирака, смеется хриплым смехом.       — Только на твои, — задумчиво отвечает Иккинг, и стирает с лица Задираки ухмылку, снова целуя его. Тот выдыхает дым в полуоткрытые губы, вместе с никотином передавая частичку себя.       Они еще долго разговаривают. Иккинг рассказывает о драконах, Задирака слушает очень внимательно, отвечает что-то, рассеянно кивает, когда Иккинг удивленно спрашивает, не читал ли он драконий учебник. Вопрос «зачем?» так и провисает в воздухе, потому что недалеко от них слышится короткий вскрик и доносятся звуки борьбы. Задирака на миг прикусывает губу, решительно спихивает Иккинга с колен и бросается в заросли, на бегу вытягивая из-за спины булаву. Иккинг вскакивает, потирая ушибленное бедро, и, немного прихрамывая, несется следом. На небольшой поляне, буквально в двух десятках шагов от поваленного дерева, где они сидели, Сморкала кривится от боли, зажимая рукой прокушенную голень. Меж пальцев толчками струится кровь. Задирака оглядывает поляну, понимает, что сражаться уже не с кем и меняет направление, исчезая в кустах, где поломаны несколько веток. За ним устремляется Беззубик, однако Иккинг сомневается, что они что-то найдут. Глаза Сморкалы зло вспыхивают, он тяжело опускается на землю.       — Кто это был? — Иккинг подходит к нему, вытягивает из рюкзака небольшой набор первой помощи, осматривает рану, с трудом отнимая от нее пальцы Сморкалы. Тот морщится, скрежещет зубами, закатывает глаза от боли. Однако рана длинная, узкая, неглубокая, кровь постепенно останавливается сама, запекаясь бурыми корками.       — Я видел только очертания… Хотел осветить факелом, потом почувствовал боль. Возможно, их было двое.       — В учебнике было написано про чрезмерную агрессивность? — спрашивает Иккинг у Сморкалы, тот пожимает плечами. — Ладно, Сморкала, будет больно, — говорит вскользь, обрабатывает рану настойкой полыни, накладывает чистую повязку. Сморкала хмурится, ощупывает ногу, осторожно встает, опираясь на нее.       — Где Кривоклык? — спрашивает Задирака, поигрывая булавой, близоруко вглядываясь во тьму. Они с Беззубиком вернулись спустя двадцать минут, потеряв след и запутавшись в перелеске. В ответ на его слова из леса доносится рычание, на поляну лениво вползает Кривоклык, щурит нагловатые глаза, облизывает раздвоенным языком нос. — Понятно, — с усмешкой фыркает Задирака, поглаживая его морду. Сморкала возмущенно фыркает, и, с трудом наступая на раненную ногу, садится в седло. Кривоклык распахивает крылья, но Сморкала удерживает его на земле.       — Я думаю, это были ифриты. Надо найти остальных и вернуться на Олух, сейчас оставаться здесь небезопасно, — подводит решительную черту Иккинг.

***

      Разбуженная посреди ночи Готти выглядела так, будто бы вовсе не спала. Такая же растрепанная, с залегшими под глазами тенями, опирающаяся на изогнутую клюку. Завидев Сморкалу, который шел с трудом, едва наступая на ногу, она бросилась к нему, размотала повязку, внимательно рассматривая свежую рану и, даже не прикасаясь к ней, кинулась чертить знаки на песке. Всадники сгрудились вокруг нее, всматриваясь в песок, знаки на котором появлялись с огромной скоростью. Первыми стояли Иккинг и Рыбьеног, возле них, но ближе к спине целительницы — близнецы. Астрид, поддерживая Сморкалу, стояла позади, но их присутствие не было столь важно, потому что знаки Готти понимали только Иккинг и Рыбьеног, но и те знали не всё, лишь основную часть, в случае незнакомых слов догадываясь и объединяя отрывки.       — Да, думаю, это были они, ифриты. Но ведь ядовитые только когти? Откуда? Учебник драконов, что же еще, — бормотал Иккинг, скользя взглядом по строчкам. Готти резко вскинула голову, и, размахнувшись, треснула его клюкой в плечо. Иккинг отступил на пару шагов, поморщился, потом снова подошел поближе, всматриваясь в малопонятные закорючки.       — Нет, что?.. Не могу никак… окаменение? — Готти нетерпеливо дергает головой, продолжает чертить. — Максимум — неделя, позже… — продолжает бормотать вслух Иккинг, остальные нервно переглядываются, Рыбьеног опускает глаза, прижимая ладонь ко рту. — Растолчённый в порошок коготь или зуб… Да, ясно, в книге ошиблись… Был такой случай, и?.. Приготовить противоядие может только ведунья с острова Барсов? Тор, но это ведь… Да, день мы потеряем. Ты уверена?       Готти нетерпеливо и резко замахивается, клюка попадает по второму плечу.       — Да понял я, это было совершенно необязательно, — огрызается Иккинг, но в этой раздражительности впервые за долгое время слышится страх.       — Иккинг, все плохо? — наконец подает голос Сморкала, который все еще сидит, зачем-то пальцами растирая раненую ногу.       — Что не так? — спрашивает Иккинг в ответ, подходит и садится рядом.       — Не знаю, как судорога свела. Вот, сейчас легче, — рассеянно говорит Сморкала, Иккинг кивает и резко встает. Проявить сейчас малейшую слабость — значит испугать остальных. Однако на него никто и не смотрит. Все внимание привлекает Рыбьеног, который, переминаясь с ноги на ногу, рассеянно бормочет что-то невнятное, смотрит затравленно, переодически прикасаясь рукой к амулету клана Ингерман. Узкий, литой браслет с покачивающимся на нем зубом ужасного чудовища. Близнецы всегда шутили, что этот зуб был вырван не у убитого дракона, а уже у мертвого. Однако шутили раньше, сейчас оба были предельно серьезны. Забияка направилась к Иккингу, но Задирака дернул ее за руку, и уже в следующую секунду оба выросли перед Рыбьеногом. Задирака выразительно покачивал булавой, а Забияка стояла спокойно, опустив руки. Но почему то все, включая Рыбьенога, понимали, от кого сейчас исходит основная угроза.       — Лучше скажите всем сразу, чем больше мы будем знать, тем быстрее сможем помочь, — тихо говорит она, Рыбьеног вскрикивает, поспешно выплевывает слова.       — В клыках ифрита яд, который заставляет человека окаменеть. Застыть, проще говоря. Постепенно отнимаются ноги, руки, шея, потом — дышать становится все тяжелее, наконец — смерть, — путано объясняет Рыбьеног.       — Чушь, — выплевывает Задирака, но Рыбьеног замечает, как задрожали руки, сжимающие булаву.       — Противоядие — зуб или коготь ифрита, растолчённые в порошок, — эти слова он роняет в повисшую над домиком Готти тишину, которую разорвал вопль Сморкалы:       — Кажется, я не чувствую ног!

***

      — Ты не виноват, — предрассветный туман отступает вяло, неохотно. Ночью никто из всадников не спал, после того как попытки успокоить Сморкалу и доказать, что яд так быстро не действует, ни к чему не привели, с ним оставили Забияку. Задача остальных была куда проще — всего лишь найти коготь ифрита.       — Задира, нет. Я должен быть там, когда… — Иккинг был на арене самым первым, взлетел в ночную тишь, полный решимости найти, во что бы то не стало. По бокам от него летели Астрид и Задирака, чуть позади — Рыбьеног. Никто не произнес ни слова до самого конца полета. Остров драконов холодными пиками скал выступал из воды, луна лениво купалась в море, а ужас, как губка сжимающий сердце, действительно был подобен туману, дурманящему разум.       — Нет. Что должно было случиться — случилось бы, — решительно говорит Задирака, булавой разрубает сухое деревце, лежащее возле тропы.       — А если он?.. — Иккинг оборачивается, не договаривает, не желая произносить в слух. Если Задирака не поймет — ничего страшного. Даже… лучше бы не понял.       — Мы этого не допустим. И если тебе так хочется винить кого-то — вини меня. Близнецы — всегда не в то время не в том месте, — Задирака старается говорить спокойно, но Иккинг слышит беспокойство и затаенную боль.       — Ты правда так считаешь? — вопрос провисает в пустоте, оба замирают, мучительно вслушиваясь в тишину. Слева от лесной тропы треснула ветка. Беззубик в этот раз прочесывал лес совершенно бесшумно, а, значит, это может быть кто угодно.       — Я надеюсь, ты взял с собой самые большие кусачки? — хмыкает Задирака, поудобнее перехватывает булаву. А на тропу перед ними, свесив набок язык, выкатывается Сарделька. Рыбьеног оповещает весь лес пыхтением через несколько секунд.       — Тором клянусь, я их видел. Двое, один побольше, и еще — совсем маленький. Они меньше наших драконов, но…       — Где, — нетерпеливо перебивает Иккинг, а Беззубик, вынырнувший из леса, нетерпеливо вертит головой, косится в сторону западного побережья. Рыбьеног машет рукой в примерно заданном направлении, Иккинг поспешно вскакивает в седло, чувствует, как следом садится и Задирака. Беззубик взлетает, кружит над островом, но ифриты снова ускользнули из-под самого их носа.       Следующие несколько дней всадники спят урывками, прочесывают острова, включая опасные — разнокрылов или тайфумерангов, по очереди находятся рядом со Сморкалой, который спустя два дня поисков ходит уже с трудом, на третий — не может встать с постели. Рана, оставленная ифритом, не затягивалась совершенно, воспаление поднималось выше, охватывая колено, но дело было совсем не в этом. Медленный яд проникал в плоть, но, что еще хуже — в разум.

***

      — Детка, детка… подойди ко мне, — бормочет он, а густые вечерние сумерки мягко прикасаются к его лицу, и лишь свет нескольких свечей разгоняет тьму, кидая отблески на бледное лицо. Лоб Сморкалы — горячий, страшно коснуться, виски — ледяные, глаза лихорадочно блестят. Рыбьеног пискнул что-то невнятное, но, оглядевшись по сторонам и не обнаружив никого, подходящего на роль таинственной детки, подошел сам, положил огромную ладонь на его широкую грудь. Сморкала вцепился в нее потными пальцами и что-то забормотал. Рыбьеног тяжело вздохнул и поправил подушки, снова намочил тряпицу, покрывающую лоб Сморкалы. Тряпица была смочена в каком-то из отваров Готти. Те же отвары в огромных количествах вливались внутрь Сморкалы, принося мнимое, недолгое облегчение.       Всадники сбились с ног, драконы летели вперед, не чувствуя крыльев. Любой, даже самый небольшой и невзрачный остров мог либо подарить Сморкале шанс, либо отнять надежду. По морю шли поисковые отряды, двое из которых возглавляли отец и мать Сморкалы. Оба предпочли бы умереть, только не видеть сына таким. Иккинг больше походил на тень самого себя, сжираемый чувством вины. Он — командир, лидер, не мог допустить такого. Но допустил. Всего раз поставив улыбку Задираки выше командной работы. Рыбьеног бы не узнал этого, но Иккинг рассказал сам. «Хоть он и говорит, что я не виноват, но если бы мы не остановились, могли бы оказаться там чуть раньше…» — Рыбьеног снова услышал эти горькие слова в голове, и снова понял, что ответил совершенно правильно: ты не виноват… если что-то случилось, значит так и должно было быть. По воле богов.       Это был бы прекрасный ответ, но Иккинг в тот момент, казалось, в богов и не верил. Команда была потерянной, ведь никогда еще смерть не казалась такой осязаемой. Не дышала за плечом, ероша волосы на затылке. Если кого-то из них держали в плену, они понимали, куда нужно лететь, чтобы спасти, а то, что происходило сейчас, было похоже на поиск крохотной песчинки на дне моря. Хотя они составляли подробные карты, включающие в себя информацию о том, где такие драконы живут, что едят, как перемещаются, это все были предположения. Потому что реальной информации было так мало, что…       — Что? — тихо выдохнул Рыбьеног, прерывая бормотание Сморкалы.       — Я всегда любил тебя, Астрид, — говорит Сморкала, едва заметно ухмыляясь.       — Я — Рыбьеног, — тяжело выдыхает тот, пытается отнять руку, но Сморкала цепляется за нее с недюжинной силой. Сморкала может двигать только правой рукой и головой, уже не чувствуя остальные части тела, но часть его силы пока не рассеялась окончательно. Рыбьеног думает, что не все еще потеряно, когда Сморкала резко выдыхает, говоря, что прекрасно знает, кто перед ним. Просто репетирует, что именно будет делать в дежурство Астрид. Рыбьеног старается не думать о том, что оно еще через два дня.

***

      — Сколько ты не спал? — голос Астрид эхом летит от высоких скал, загромождающих остров.       — Это неважно, — голос Иккинга тихий и упрямый. Пять дней, если быть точным, но это ведь действительно совершенно неважно. У него нет времени на сон.       — Ты потеряешь концентрацию, это куда хуже, — спор начался после того, как Иккинг не справился с управлением и едва не влетел в скалу. Всадники летели вчетвером, собираясь исследовать новый остров, который, по описанию, как нельзя хорошо подходил ифритам. Да, здесь были высокие скалы, и, в отличии от многих других островов, много песка. Вот только они исследовали его уже в четвертый раз. Дразнящие следы дракончиков преследовали всадников тут и там, но вот сами они словно бы провалились под землю.       Близнецы летели за Иккингом и Астрид, но, когда те начали громко спорить, Задирака прикусил губу, словно бы задумываясь о чем-то, и, резко натянув поводья Вепря, заставил дракона сменить курс, забирая круто вправо. Забияке ничего не оставалось, как следовать за ним. Она подняла брови, он обернулся к ней.       — Если бы на тебя шла охота, что бы ты сделала? — ветер относил его слова, но она всё равно слышала. Как будто читала по губам. Хотя, может, так и было, ведь понимать своего близнеца — просто, как слышать биение собственного сердца, приложив руку к груди. Особенно сейчас, когда они едины в мыслях и намерениях.       — Вышла бы на бой, — упрямо вздергивает подбородок она. Он складывает губы в едва заметной улыбке. — Спряталась бы, — Забияка раздраженно дергает за рога Барса, тот выдыхает Задираке в лицо струю газа. Тот даже не кашляет, вырывается из зеленого облака, не позволяя Вепрю выбросить искру.       — Я знаю, где их искать, — говорит Задирака, а Забияке кажется, что она и сама все поняла. Искать надо там, где каждый куст представляет опасность. Но искать не как охотник — как жертва.       Барс и Вепрь кружат над морем, приземлившись лишь один раз — чтобы высадить близнецов на острове разнокрылов.       — Пока мы опасны — они прячутся, но стоит нам стать слабыми — они нападут, — тихо говорит Задирака, и они идут вперед, под сень деревьев. Опустив головы, спрятав руки в карманы. У каждого в ладони — нож.       — А на этом острове они могут быть, потому что здесь опасность в другом. Либо здесь — либо у тайфумерангов. И ты начал отсюда, чтобы нам поскорее умереть? — она бы последовала за ним куда угодно, и сейчас, зная, что ничего нельзя изменить, говорила так, словно бы этот разговор действительно мог бы стать последним.       — Я не считаю, что разнокрыла нельзя приручить, — Забияка всегда знала, что он думает так. Но это был первый раз, когда он произнес подобное вслух. Она не успела ответить, потому что уже в следующую секунду им пришлось присесть, чтобы пропустить над головой плевок кислоты, который развалил надвое дерево позади них. Переглянувшись, они бросились в лес, стараясь держаться за деревьями.       — Докажи это, — пропыхтела Забияка, и больше они не сказали ничего, продолжая бег. Только уворачиваясь. Не вступая в бой, не доставая ножи. Смазанный плевок сорвал с головы Забияки шлем, она тихо вскрикнула, но не обернулась, понимая, что не успеет поднять его. Они петляли меж деревьев, но погоня настигала слишком уж быстро. А вскоре обоим пришлось резко затормозить. Тропу преградило упавшее после недавней грозы огромное дерево. Крона его путалась в кустарнике, заросли по бокам пестрели колючками. Забияка тяжело дышала, спиной прижимаясь к стволу, Задирака же сделал несколько шагов вперед, отвлекая внимание на себя. Из пустоты появлялись красновато-черные драконы. Они больше не таились, признав в близнецах легкую добычу.       — Что дальше, гений? — хмыкнула Забияка, а Задирака приподнял уголок губ в улыбке.       — Я не… — он не успел закончить фразу, ведь из-за спин разнокрылов вынырнули два небольших дракончика. Головы и лапы их напоминали птичьи, однако на этом сходство заканчивалось: клыки и кожистые крылья ясно говорили об их происхождении. Это были они. Ифриты. С клыков капал белесоватый яд, а разнокрылы, словно бы признавая главенство более смертоносных, пропустили их, уступая свою добычу. Задирака выхватил нож, однако ближайший к нему разнокрыл выдохнул кислоту. Темный нарукавник, который окутывал правую руку от запястья и до локтя тут же расплавился. А потом нахлынула боль. Задирака застыл, смаргивая с глаз выступившие слезы. Он не знал, что боль может быть такой… пробирающей до кости.       — Спрячься, — бросил он в сторону сестры, и, не давая себе времени передумать, кинулся на ближайшего ифрита, прикрываясь его спиной от плевков кислоты.       — Да конечно, — рыкнула Забияка, и, несколько раз тихо свиснув, выхватила из-за пазухи метательные ножи, направив их в ближайших к брату разнокрылов. Целясь в глаза. Потому что выбор между братом и любым из драконов — очевиден.       Задирака резким рывком перекинул ногу через спину более крупного ифрита. Дракон заклекотал, присел на тонких лапах, но тут же выпрямился, брыкаясь и извиваясь, пытаясь во что бы то ни стало освободиться. И, хоть постоянное движение делало их трудной мишенью для разнокрылов, вырвать зуб (тем более коготь) тоже не представлялось возможным. С плохо работающей правой рукой.       Однако Задирака понимал, что другого шанса не представится. А за спиной Забияки, оберегая и защищая ее, выросли Барс и Вепрь. Газ и искры смешались в одно, разнокрылы зашипели, поливая кислотой нового, более крупного противника. Осторожничали, пятились, сливаясь с пейзажем. Престиголов рычал, мотал головами, потому что в некоторых местах кислота пробила броню, но не улетал. Просто не мог оставить близнецов.       Забияка словно бы плясала, уворачиваясь от кислоты и мелких огненных плевков, на которые не скупился еще один Ифрит. Она обязательно снесла бы ему голову, если бы только могла подобраться на расстояние удара. У Задираки дела шли куда хуже: челюсти, полные яда, щелкали в опасной близости от его левой руки, которой он цеплялся за перья, покрывающие шею ифрита. То, что зубы не сомкнулись на ней — чистая случайность. Забияка видела, как тяжело ему хвататься за скользкие перья, пригибаясь к шее дракона, чтобы следовать за ним в бесконечном движении.       Он чувствует ее взгляд, вскидывает голову, и, сжимая левую руку до побеления костяшек, протягивает правую вперед, сжав кулак. Челюсти смыкаются на запястье, Задирака дергает руку, вычерчивая кровавые полосы, и полосует небо дракона ножом без ручки, зажатым меж пальцев. И пусть ножи — любимое оружие Забияки, он справляется ничуть не хуже, сразу три передних, чуть подгнивших у корней зуба падают за землю. Задирака мешком валится следом, прижимая к себе израненную руку. Везение, что челюсти были слишком малы, чтобы отхватить руку целиком. Да и сам план — безумие в чистом виде. Может, поэтому и сработал.       Ифрит склоняется над ним, раздвоенный язык скользит по большому клюву, кровь вперемешку со слюной капает на землю. Задирака из последних сил зовет Вепря, но и престиголов, и Забияка слишком далеко. Однако он не успевает получить еще один укус, точный плазменный залп попадает в шею ифрита, тот жалобно клекочет и оседает на задние лапы. Залп, смертельный для человека, только оглушил его.       — Что ты творишь! — кричит Иккинг, и, подбегая, трясет Задираку за плечи. Встряхивает резко, и прижимает к себе, что-то рвано шепчет на ухо. У Задираки же все звуки сливаются в монотонный гул, он закрывает глаза и обхватывает Иккинга руками за плечи, только сейчас замечая, как сильно дрожит. Как сильно ему было страшно. А ощущение защиты приходит только сейчас.       — Я достал их, — шепчет непослушными губами, чувствуя тупую, ноющую боль в руке. В правой руке, которую теперь ужасно тяжело поднять. Бросает в жар, перед глазами плывет темная пелена. Если Сморкала чувствовал то же самое каждую секунду на протяжении этой недели, то Задирака мог бы пожалеть только об одном: что не подумал об этом раньше.       Он встает, с трудом опираясь об Иккинга и Забияку, Астрид осторожно, обернув руку тканью поднимает с земли зубы ифрита. Разнокрылы исчезли еще раньше, когда поняли, что преимущество больше не на их стороне, а вскоре, тряся головой, сбежал оглушенный Ифрит. Беззубик громко зарычал ему вслед.

***

      — Сморкала полетит с Рыбьеногом, на Кривоклыке. Задирака — со мной, — отдает распоряжения Иккинг. Времени у них почти нет, а до острова Барсов день пути. Иккинга пробирает дрожь всякий раз, когда он смотрит на Сморкалу, который не может идти самостоятельно. На Задираку, чья рука обернута чистой тряпицей и висит безвольной плетью.       — Астрид, если мы не успеем, знай, что я… — Сморкала дышит прерывисто, с усилием. Кажется, будто что-то мешает, сдавливает грудную клетку. Губы его почти не шевелятся, поэтому слова невнятны. Астрид же, почему-то, белее мела.       — Не нужно. Молчи, — грубовато бросает она, отворачивается, поглаживая рога Громгильды. Не говорит больше ничего, чтобы никто не смог заметить непролитых слез.       Они взлетают неровным клином, Сарделька летит без всадника, а Вепрь беспомощно вертит головой, ища Задираку. Тот сидит перед Иккингом, прижимаясь спиной к его груди. Его бросает в жар, тошнота то и дело подступает к горлу, а онемение ползет выше, по плечу, сдавливая грудь. Единственное, что позволяет не терять сознание — запах альфы, окутывающий его в нежнейший кокон. Потом бы он ни за что не признался, даже сестре, что какое-то незнакомое доселе чувство переполняло его до краев, когда он положил дрожащие пальцы левой руки на предплечье Иккинга, а тот поудобнее перехватил его под грудью, прижимая к себе.       — Все будет в порядке, — эти слова унес ветер, но Задирака успел услышать, улыбнулся, нетерпеливо сморгнул с глаз несколько слезинок.

***

      На остров Барсов, который щерился скалами, будто бы разверзнутой пастью, прибыли глубокой ночью. Домик ведуньи, стоящий одиноко, на отшибе, нашли почти сразу. В единственном, грубо сколоченном окне, трепыхалась свеча.       Иккинг поддерживал под локоть шатающегося Задираку, Рыбьеног и Забияка спустили Сморкалу на небольшие носилки: домик едва мог бы вместить всех всадников, без драконов.       Дверь распахнулась, они не успели даже постучать. На пороге стояла высокая девушка. Задирака мгновенно узнал знакомые тяжелые дреды, ястребиный взгляд серых глаз и чуть удивленный разлет бровей.       — Брунгильда, — выдохнули близнецы, как часто бывало, одновременно. Та ухмыльнулась, кинула взгляд через плечо.       — Мы получили ваше послание. Все уже готово, осталось только добавить сам зуб, — спокойно сказала она, а Задавака вышел на улицу, практически без усилий поднял Сморкалу на руки, и занес его в дом.       — Ваша идея? — поднял брови Иккинг, дернул Задираку за здоровую руку. Тот зашипел от боли, кивнул и едва не потерял равновесие, когда Иккинг нетерпеливо потянул его за собой. Остальные потянулись следом. Стоять приходилось вплотную друг к другу, освобождая место в центре, куда положили Сморкалу. Ярко горел камин, огонь отбрасывая причудливые тени, отражался от развешанных на стенах пучков трав, засушенных летучих мышей и каких-то непонятных, белесых пучков волос. Тут и там поблескивала драконья чешуя. В сознании Иккинга мелькнула, и тут же пропала мысль о том, что не зря их драконы остались на улице. Сейчас главным было спасти Сморкалу и Задираку.       Колдунья острова Барсов была гораздо выше Готти, но еще более сгорбленная и худая. Она тяжело опиралась на клюку, а за ней шла Брунгильда, неся в руках две чаши, из которых валил густой пар.       Иккинг поспешно вытащил из-за пазухи зубы ифрита, завернутые в плотную ткань. Они утонули в кипятке, растворились белой пылью и ушли на дно. Брунгильда, поставив чаши на пол, медленно помешивала ложкой, пока ведунья, чуть покачиваясь, шептала заговоры. Никто не знал, сколько времени прошло, прежде чем она закончила. Астрид клянется, что не больше пары минут, Рыбьеног уверен, что несколько часов.       Одну из чаш она сунула в руку Задираки, из другой принялась поить Сморкалу, приподняв его голову, вливая почти по каплям, потому что от отвара все еще шел густой пар.       — Пей быстрее, если хочешь выжить, — прикрикнула она на Задираку, тот от испуга чуть не выронил чашу, однако справился и начал пить, обжигая язык. Горечь полыни вязала рот, однако с каждым глотком он чувствовал, как рука снова начинает принадлежать ему, а не богам смерти. Сморкала же медленно сел, тяжело опираясь на руки.       Иккинг еле слышно выдохнул, ощущая, как огромный ком, застывший в горле, постепенно исчезает.       Ведунья Барсов скупо улыбнулась, и, резко отвернувшись от Сморкалы, ткнула пальцем в Иккинга.       — Ты — никогда и никого не полюбишь так же сильно, как его, — узловатый палец уткнулся в грудь Задираки. — А ты… испытаешь такую боль, о существовании которой даже не подозревал, — она сказала тихо, вряд ли услышал кто-то еще. А потом резко перешла на крик. — Теперь — уходите. Пока что смерть больше не угрожает вам, — хрипло каркнула она, усевшись прямо на пол, полуприкрыв глаза.       — Ну же, уходите. Гоаалгу необходимо восстановить силы, — строго сказала Брунгильда. Это имя, похожее на птичий крик, надолго отпечаталось в мыслях Иккинга.       Всадники высыпали на улицу. Сморкала уже шел самостоятельно, и, хоть и смотрел на свои ноги с большим удивлением, но всё равно двигался. У Задираки кружилась голова, он дрожащей рукой снял промокшую от крови повязку, с удивлением наблюдая, как сильно уменьшилось воспаление, а сама рана стала выглядеть более чистой. Как и должно выглядеть то, что начало заживать. На длинный, узкий ожог от кислоты он постарался не смотреть. Главное, что рука осталась целой. Хотя, для Сморкалы, не жалко и пары пальцев. Для любого из всадников… не жаль.       — Спасибо, — глухо пробормотал Сморкала, Задирака дернул головой, кивая. Сморкала ему — всё равно что брат. Глупо думать, что он поступил бы иначе. Забияка, Астрид и Рыбьеног окружают Сморкалу, улыбаются, хлопают его по плечу, а Иккинг, остановившись около Задираки, берет его за руку. Теперь чуть аккуратнее. Напряжение ушло.       — Если это было пророчество, то я рад, что… — говорит он тихо, чтобы не услышали остальные.       — Не здесь, — решительно говорит Задирака, а Беззубик, словно бы чувствуя мысли их обоих, нетерпеливо вертится под ногами. Забияка слишком занята разговором с Брунгильдой, чтобы заметить их. Они садятся на дракона, чтобы первыми добраться до Олуха, но на самом деле берут курс совсем не домой. На островах барсов куда теплее, чем в племени хулиганов, отзвуки лета все еще слишком сильны здесь. На маленьком островке в часе лету море так ласково лижет ладони.       Иккинг берет его руку, невесомо прикасается подушечками пальцев к коже, очерчивает края раны, полученной от зубов ифрита, приподнимает руку, прижимаясь к ладони губами. Задирака дышит прерывисто, касания бьют не хуже искр драконьего пламени.       — С тобой я становлюсь другим, — Задирака говорит совсем тихо, на выдохе, но Иккинг слышит и ухмыляется.       — Каким же?       — Более мягким и уязвимым. Когда ты со мной, у меня подкашиваются ноги. Когда ты не рядом, мне тяжело и плохо. Мне страшно, потому что раньше я никогда не чувствовал что-то подобное, — Задирака выпаливает на одном дыхании и опускает глаза. За эти месяцы они не так часто разговаривали о чем-то таком… важном. А поговорить следовало. Задирака не знал, почему, но был уверен. Слова должны вырваться наружу. Возможно, дело было в доверии. Доверять кому-либо, кроме Забияки. Доверять не свою жизнь (что он сделал давно, когда позволил Иккингу положить свою ладонь на голову Вепря), а свои мысли и чувства.       — Ты принадлежишь мне, а я — тебе. Твои чувства нормальны, и я испытываю то же самое, — Иккинг говорит как можно спокойнее, зная, насколько взрывоопасно разговаривать о чем-то таком с близнецом Торстон. Хотя, возможно, это было опасно раньше, не здесь. Не теперь. Иккинг намеренно не говорит ничего об альфах и омегах. Потому что в их случае это потеряло важность чуть больше недели назад.       Но Задирака думает именно об этом, перекатывая в голове слова ведуньи. Боль, которую он испытает. Кажется, он понимает, о чем идет речь. Но не готов пока что говорить об этом. Возможно… через несколько лет.       — Мне приятно, что ты никого не будешь любить так же сильно, как и меня, — на лице застывает привычная кривая ухмылка. .       — К Хель, какой же ты… — смеется Иккинг и накрывает его губы своими. Они оба ждали этого.       Почти наверняка дальше не будет легко. Но желание быть рядом, желание не только альфы и омеги, но и двух людей, может помочь преодолеть трудности. Но это все будет потом. Сейчас есть только море, мокрый песок, небрежно подстеленная под спину жилетка. У Задираки в глазах — звезды, что ковром раскинулись над ними. Нет стеснения и чувства неправильности. Сейчас их только двое в этом огромном мире.