Братство

      Бумажку засунули под дверь ровно в час ночи.       Юнги сидел на диване перед телевизором, на который не обращал особого внимания, потому что покачивался на грани реальности, то отключаясь, то возвращаясь обратно в сознание, и телевизор нужен был лишь для того, чтобы не засыпать. Экран с каждой сменой кадров вспыхивал, на несколько секунд окрашивая стены разными цветами и выжигая изображение на сетчатке глаза, так что когда Юнги моргал, он видел очертания людей или объектов. Он сам не понимал, что же такое в этом телевизоре никак не отпускает его внимание — ведь по каналам не шло ничего интересного от слова совсем. Может, всё дело в статическом гуле из динамиков — этот звук походил на жужжание роя мух — или же потому что яркие цвета и свет невольно притягивали взгляд. Но когда в таком состоянии он провёл почти час, то, наконец, поднялся на ноги и вышел из комнаты, не выключая телевизор, а оставляя его в качестве некого источника белого шума в доме. Он как раз шёл по узкому коридору, и в этот момент услышал какую-то возню, а оглянувшись через плечо, увидел и её источник.       Старый помятый листок бумаги протискивался между нижним краем деревянной двери и бетонным полом.       Юнги смотрел, как он медленно лезет сквозь щель, слушал тихое шуршание бумаги о бетон, пока та не очутилась в коридоре. На секунду ему даже показалось, что он заметил кончики пальцев, придерживающие бумажку за уголок, а потом тот, кто её запихивал, отпустил листок, явно поднялся на ноги и сошёл с крыльца. У Юнги мелькнула мысль пробежать к двери, открыть её и посмотреть, кто там такой, но идею реализовать было слишком сложно. С выключенной лампой, имея в качестве источника освещения только матовое окно около входной двери, он почти ничего не мог разглядеть в коридоре, а ему не хотелось навернуться, споткнувшись обо что-нибудь, тут валяющееся — будь то ботинки, коробки или зонтик. Здесь присутствовало слишком много потенциальных препятствий, поэтому Юнги просто подождал несколько секунд, а потом медленно и почти вслепую двинулся к двери. Он остановился, наклонился, поднял бумажку и прищурился, удерживая её так, чтобы можно было рассмотреть надпись в тусклом свете из окна.

Железнодорожное депо, 4 часа. Просыпайся!

      Когда-то листок, который явно выдрали из блокнота или даже школьной тетради, был белый, но сейчас в его пальцах он выглядел скорее серым от грязи. А ещё был настолько помят, что если положить его на ровную поверхность, то некоторыми частями бумажка её даже не коснётся — будет подниматься вверх у глубоких складок, отказывающихся выпрямляться. Сообщение на листке оказалось написано не ручкой, а широкими чёрными линиями, которые определённо оставят след на пальцах, если к ним прикоснуться. Подводка. Ну, хотя бы стало понятно, кто оставил записку — кто сейчас носится по городу, торопливо разнося бумажки и другим ребятам: запихивает под двери, в почтовые щели, или же взбирается по деревьям, чтобы сунуть записку в окно.       Четыре часа? Ну, значит, у Юнги достаточно времени, чтобы одеться и отправиться пешком. Если он чуть ускорится и побыстрее потащит свою задницу, то сможет успеть вовремя.       Он вздохнул, смял записку и бросил через плечо куда-то в угол коридора к остальному мусору. Потом зашагал обратно в комнату. Перед диваном, на котором он валялся незадолго до этого, стоял маленький кофейный столик, захламлённый всякой всячиной: газетами, обёртками от еды, контейнерами, одна-две банки пива тут тоже присутствовали. А перед столиком Юнги заметил свои ботинки, которые подхватил и уселся на край дивана. Наклонившись вперёд, чтобы завязать шнурки, он осмотрел потёртый кусок шпагата, надёжно обмотанный вокруг одной ножки стола, который от неё тянулся к противоположной — это чтобы стол не особо шатался. Вообще, учитывая его состояние, хлипкую ножку вполне можно отломать сильным пинком — тогда столик завалится на бок, и всё с него попадает. Юнги перевёл взгляд на свои ботинки, уперевшись подбородком в колено и чувствуя, как жёсткая джинсовая ткань натирает кожу. Он хорошенько завязал первый ботинок, после него перешёл ко второму. Закончив с обувью, подвинулся на диване и осмотрел комнату; со вздохом нашёл взглядом свою висящую на подставке сломанной лампы куртку, встал, подошёл и накинул её на плечи, ощущая предплечьями скольжение гладкой синтетической подкладки.       По телеку крутили рекламу какой-то пластической клиники. Юнги смотрел на фальшивые ужасно модифицированные лица, которые улыбались ему с белого фона. Даже задумался в этот момент, сколько людей сейчас смотрят телевизор так же, как и он — сколько ещё таких же, которые пялятся на экран с полуоткрытым ртом, страдая от бессонницы или какого-нибудь другого расстройства. Насколько много людей с такими же опухшими глазами, которыми они щурятся из-под тяжёлых век, не желающих закрываться дольше, чем на несколько минут, после которых сразу же распахиваются. Юнги потёр глаза, потом запустил в свою шевелюру пальцы, ощущая, как за них цепляются спутанные из-за диванной подушки пряди волос. Взял в руки пульт, нажал на кнопку и выключил телевизор, погружая дом в тишину, больше не нарушаемую статическим гулом.       Настало время выдвигаться в сторону железнодорожного депо.       Вода в ванной, где он сидел, не была ни чистой, ни белой от мыла — она приобрела практически тёмно-серый цвет из-за всей той грязи, которая кое-где на коже ещё оставалась. Он вытащил руки из воды — увидел, что ладони с обеих сторон чистые, однако из-под ногтей чёрное не ушло: то было масло с двигателя вперемешку с пылью со всех старых болтов, которые удерживали машину вместе. Он пытался починить её, как мог — честно старался — хотя сразу знал, что нет ни единого шанса вернуть её в рабочее состояние. Существовало определённое количество манипуляций, которое можно совершить над двигателем, прежде чем останется только вариант его замены, но замена стоит денег. Больших денег — у отца столько определённо нет.       Чимин вздохнул и откинулся на бортик ванны, ощущая голой спиной и шеей её жёсткость и холод. Он бы предпочёл принять душ, но тот был сломан уже несколько недель как. В общем масштабе важность прикрепления душа на место занимала достаточно низкую позицию — в сравнении со сломанным двигателем-то — только это не означало, что проблема его не раздражает. Чимин не чувствовал себя чистым, сидя в этой воде, однако от грязи нужно было отмыться хоть как-то. Масло не уходит просто так, поэтому надо отмокать и хорошенько тереть кожу. На лице у него по-любому тоже куча разводов: на подбородке, потому что наклонялся к двигателю и внимательно его осматривал; на лбу и на щеках, потому что задевал их пальцами, убирая лезущие в глаза пряди. Однако сейчас лицо могло подождать — сначала надо избавиться от грязи на руках и шее, а ещё на животе, ведь тупой клапан взорвался, масло брызнуло и пропитало футболку насквозь, до самой кожи, да ещё и на пол гаража накапало. Тогда Чимин и заработал свою первую затрещину за вечер, а к моменту, как отец сдался и бросил попытки сделать хоть что-то с этой глупой машиной, их он получил в сумме четыре.       На самом деле, вышло даже меньше, чем обычно.       Он понятия не имел, зачем отец так настаивал, чтобы он помогал в гараже, если учесть, что как бы Чимин ни старался, что бы ни делал, мужчине этого вечно казалось мало. Даже если бы он каким-то чудом и починил этот двигатель, в итоге что-то другое оказалось бы не так: клапан, батарея, царапина на краске — что угодно. Однако отец всё равно всегда требовал идти с ним и помогать. Может, затем, чтобы было кого винить, когда не сможет справиться сам, или же он реально считал, что однажды Чимин окажется полезен. Ну, вот сегодня он потащил сына помогать с двигателем, а тот в итоге умудрился взорвать клапан и сделать только хуже.       Помог, ага. Очень.       Чимин потянулся к мылу, растёр в ладонях, а потом в третий раз за вечер размазал по рукам. Сейчас тёмные мазки хотя бы начали потихоньку отставать от кожи, окрашивая мыльную пену в молочно-серый цвет. Быстрым взглядом он отыскал ещё несколько пятен, так что торопливо вылез из ванны и обвернул вокруг бёдер полотенце. Чимин вытащил пробку, некоторое время понаблюдал, как грязная вода спускается в канализацию, а после повернулся к раковине. Над ней висело зеркало, покрытое приличным слоем конденсата. Он протёр его ладонью, ощущая, как кожа съёживается от контакта с холодной поверхностью. Взглянул на своё отражение. Потом откинул со лба влажные волосы, блестящие в свете висящей над головой лампочки. Как и ожидалось, всё лицо оказалось в тёмных разводах — немного вдоль линии челюсти и по скулам от костяшек, несколько пятен то тут то там около линии волос, и даже на кончике носа остался отпечаток большого пальца. Чимин быстро всё смыл, сильно натирая кожу, почистил зубы, а после вышел из ванной в коридор и двинулся к своей комнате.       С первого этажа раздавался тихий шум телевизора — наверное, отец смотрел, потому что так было удобно отвлекаться от проблем. Даже закрыв дверь в комнату, Чимин всё равно продолжал улавливать этот слабый звук.       Вздохнул. Нужно было переодеваться во что-нибудь для сна. Он остановился на хлопковой футболке и нижнем белье, потому что погода стояла ужасающе тёплая. Комната у него находилась в обычном своём состоянии — Чимин вечно заверял себя, что уберётся, однако по-настоящему это сделать руки никогда не доходили. Он вечно был занят чем-то другим, пытался закончить вовремя какое-нибудь дело, и выкроить час-два на уборку просто не удавалось. Вот, будет ещё одна причина отцу на него разозлиться. Хотя сейчас Чимин был слишком уставшим. Может, уберётся в другой день, в который не сломает клапан машины и не впутается в ещё более серьёзные проблемы. Он уже собирался забраться на кровать, как заметил кое-что: окно, которое он оставлял открытым, чтобы впустить в комнату свежий ветерок, теперь оказалось опущено, и несколько мгновений Чимин просто на него смотрел, прежде чем подойти. Оказавшись ближе, он разглядел то, из-за чего не сдержал появившуюся на губах усмешку.       Окно было прикрыто, потому что удерживало на месте листок бумаги. Тот человек явно забрался рукой внутрь комнаты, дотянувшись от ветки ближайшего дерева, подвинул защёлку и опустил окно, чтобы ветер не унёс листок. Умно, очень умно. Чимин вытянул бумажку, поправив створку. Опустил взгляд на смятый листочек и увидел нацарапанное сообщение.

Железнодорожное депо, 4 часа. Приберись у себя в комнате, Тупица!

      Чимин растянулся в улыбке ещё шире, сминая бумажку и оставляя её на подоконнике. Четыре? Почему именно в это время? Ещё же несколько часов есть. Он даже успеет немного вздремнуть, чтобы чуть освежиться, после чего выскользнет из дома. Однако сначала нужно кое-что сделать.       Он пересёк комнату и открыл шкаф. Тот — как и всё остальное — был не особо надёжным, и громко скрипнул дверцей. Чимин вытащил одежду, разложил её на кровати, после чего опустился на колени за парой ботинок и кое-чем ещё. Сразу переоделся, чтобы потом не тратить на это время: натянул на себя рубашку-поло, хотя ботинки не стал, ведь в них спать не получится. Потом схватил вторую вещицу, вытащенную из шкафа, и принялся её разматывать. Он всегда надёжно сворачивал свои верёвки из простыней и прятал, чтобы не нашли родители. Когда всё было готово, он перекинул через локоть длинный конец, чтобы не запнуться о него, вернулся к окну и высунулся через подоконник наружу как можно дальше. После некоторых манипуляций удалось забросить свободный конец и зацепить его за ветку дерева, а остальное оставил висеть между окном и деревом. Потом, когда понадобится воспользоваться верёвкой, он просто скинет её вниз, прыгнет на неё и спокойно спустится. Это в разы легче, чем в темноте пытаться слезть по стволу дерева.       Закончив, он забрался в кровать, поставив будильник на телефоне на вибрацию, чтобы звонок не разбудил больше никого из домочадцев. Чимин попытался устроиться поудобнее и уснуть, однако это внезапно оказалось трудной задачей — когда появились планы.       Комнату наполнил шум закипевшего чайника. Он услышал щелчок, когда тот выключился, обернулся через плечо — из носика клубами валил пар. Хосок пару мгновений смотрел на эту картину, потом пересёк комнату, убрал чайник с подставки и наклонил, чтобы залить водой пластиковую чашку с раменом быстрого приготовления. Наполнил её до половины, поставил чайник на место и накрыл чашку крышкой, чтобы лапша быстрее заварилась. Рядом на столе лежали палочки, которые он поместил поверх крышки, закрепив её понадёжнее. Потом выключил чайник из розетки и снова лёг на кровать, где остался валяться открытый скетчбук, а рядом всякие ластики, карандаши, списанные практически под ноль, и точилка, которой ему служило тупое лезвие.       Чайник был новым приобретением в комнате, которая теперь больше напоминала мелкую квартирку-студию, чем спальню. Сюда удалось вместить много всего: цветочные горшки — чтобы было ощущение, будто он выбирается на улицу, хоть на самом деле это и неправда; среднего размера мусорка около двери, которую он периодически выставлял в коридор, а там её опустошал кто-нибудь ещё — обычно мама. А теперь вот ещё и чайник появился, чтобы была собственная простенькая кухня. Осталось установить туалет с душем, и ему действительно можно будет больше не выходить из комнаты.       То был бы настоящий рай.       Хосок знал, что внизу в такой час его дожидается нормальная еда, но спускаться не хотелось. Он вообще не хотел какое-то время вылезать из кровати — несколько часов, дней, а может, даже, неделю-две.       Он взял в руки карандаш и завис им над бумагой, просто сверля листок взглядом — пытался придумать, как продолжить с того места, где остановился до этого. Он закусил губу, а после отложил карандаш и вырвал страницу; скомкал её и бросил на пол к остальным бумажным шарикам. Скетчбук стал ужасно тонким, потому что он вечно вырывал из него листы — обычно это случалось на середине рисунка, но бывало, он что-то заканчивал, ему не нравилось, и эта работа тоже летела на пол. Когда Хосок мял законченные рисунки, на всех пальцах обычно отпечатывались похожие на кровь следы грифеля, вытянутые из пористой бумаги ладонями. Он посмотрел, как скомканная бумажка прокатилась по полу несколько сантиметров и уже было собрался начать следующую зарисовку, как вдруг заметил что-то краем глаза. Он повернул голову и увидел дёргающиеся листики растения на подоконнике — их словно ворошил сильный ветер из окна, хотя Хосок прекрасно знал, что дело не в ветре: из листвы торчал бумажный самолётик, который там застрял. Хосок с тяжёлым вздохом поднялся на ноги, чтобы его забрать. Этот листок оказался таким же мятым, как и те, что валялись на полу его комнаты. Он развернул самолётик и прочитал сообщение.

Железнодорожное депо, 4 часа. Приноси скетчбук + пастель!

      Он снова сложил из бумажки самолётик, запустил обратно на улицу, и когда уже собирался отвернуться от окна, услышал оттуда голос:       — Ты мне прямо в глаз заехал, мудак!       — Вот в следующий раз ничего сюда не швыряй, — ответил он, пытаясь говорить как можно тише, чтобы появление этого парня никого не потревожило.       — Давай. Четыре часа, железнодорожное депо. Ты сам всё знаешь.       — А что, если я не хочу идти? Что тогда?       — Тогда пропустишь кое-что крутое! — прокричал младший, и его голос разнёсся по округе, словно усиленный мегафоном. Умел он иногда становиться настолько громким, что доходило до абсурда. — Поверь мне. И принеси пастель! Мелки свои! Можешь даже какой-нибудь мольберт притаранить и рисовать сколько захочешь!       — Да-да, ладно…       Хосок отступил от окна, в которое снова влетел самолётик, только в этот раз не застрял в листьях, а приземлился на пол, сразу же помявшись. Будь это настоящий самолёт, то в результате такой посадки большинство пассажиров точно оказались бы мертвы.       — Ты в порядке? — услышал он голос мамы сквозь дверь и внутренне проклял друга за устроенный шум, из-за которого она поняла, что сын не спит. Дверь в комнату начала открываться, но резко остановилась одновременно со звяканьем металлической цепочки, которая не позволила ей распахнуться полностью. Хосок запер её около часа назад просто на всякий случай, и, кажется, случай наступил. — Хосок, милый?       — Да, всё нормально, — отозвался он, глядя на смятый бумажный самолётик около окна. — Просто друг позвонил. Хотел спросить кое-что по поводу домашки, я ему помогал.       — Это хорошо. Ты не собираешься спускаться ужинать? Там осталась ещё еда, я могу разогреть тебе лапшу и…       — У меня тут есть чем перекусить, — ответил Хосок, переводя взгляд на чайник и стакан с раменом, который уже определённо заварился.       — Дорогой, я не думаю, что рамен быстрого приготовления можно считать за нормальную еду. Давай я хотя бы принесу тебе немного кимчи и кальби. Хочешь? — парень что-то согласно промычал, только дабы мама оставила его в покое, и она ответила голосом, наполненным облегчением и счастьем: — Сейчас вернусь.       Он услышал негромкие шаги, которые сначала отдалились, а потом спустились по лестнице. Понимая, что цепочку теперь просто придётся отодвинуть, Хосок подошёл к двери и сделал это. Металлические звенья в пальцах ощущались тяжелее, чем когда он держал их в первый раз — практически как якорь тянули вниз. Он опустил руку, а мгновение спустя снова услышал торопливые шаги со стороны лестницы — без сомнений, мама хотела попасть к нему в комнату прежде, чем он успеет передумать, как случилось в прошлый раз. Хосок открыл дверь — знал, что руки у неё будут заняты — и забрал поднос, как только она успела сделать внутрь комнаты всего пару шагов.       — Знаешь, было бы здорово, если бы ты спускался иногда вниз, милый.       — Я занят, — соврал он тут же. Слова слетели с языка совсем легко. — Со школой дел много, всего остального тоже. Сама знаешь. Скоро лето, да и…       — Надо готовиться к вступительным экзаменам.       — Именно, — Хосок улыбнулся ей. Он тренировал улыбку этим утром перед зеркалом в ванной, поэтому был уверен, что выглядит она идеально. — Поэтому я очень занят.       — Хорошо… Ну, не забывай отдыхать иногда, и попытайся побольше погулять на каникулах летом. Тебе нужно солнце, а то таким бледным стал…       — У меня голова сильно болит, поэтому на солнце не слишком хочется выходить.       — Ты всегда можешь надеть очки, как предложил доктор, — возразила мама.       Хосок в это время изучал содержимое подноса, а потом снова полусонно ей улыбнулся:       — Да, можно и так.       Спустя минуту, когда мама ушла, он поставил поднос на кровать и приблизился к ящику, чтобы вытащить кое-что из одежды. Накинул на пуловер куртку цвета хаки без лишних раздумий. Может, сейчас и лето, но он прекрасно знал, что на улице всё равно в такой час прохладно, а дорога до депо будет долгой.       В конце концов, друг ведь предупредил, что если он не придёт, то пропустит что-то классное.       Он перевернул в пальцах потёртую покерную фишку, оглядывая ряды чисел: глаза сканировали выписанные шансы, а мозг рассчитывал остальное. Он прекрасно понимал, что проигрывать остатки наличных — не лучшая идея, однако прибыль была бы очень кстати в следующую неделю-две, на которые ему понадобится явно больше денег, чем есть сейчас. Для него такая причина звучала достаточно убедительно, и лучше было придерживаться её, чем признавать настоящую, из-за которой он собирался сделать ставку. Деньги — всё всегда упирается в деньги, и они являются достаточно веским основанием, на которое, однако, не стоит полагаться. Если люди считают, что ты отправился играть из-за какой-то срочной нужды, то это будет более приемлемо социумом, чем азартные игры от скуки. Ну да… вот последнее — явно причина нехорошая.       Намджун торопливо обвёл ручкой одно число, дописал рядом ещё мелкий номер, а потом перевёл взгляд обратно вниз на страницу, продолжая рассчитывать свои шансы. Сегодня они даже оказались довольно хороши, с ними вполне можно было иметь дело — в отличие от вчерашних жалких цифр, на которые поставил бы только отчаянный и сумасшедший человек — ну или просто глупый.       А если Намджун и мог что-то о себе сказать с полной уверенностью, так это что он определённо не глупый. Этот факт доказали результаты экзаменов, и оценки в колледже его бы тоже подтвердили, если бы он не принял спонтанное решение туда не поступать. Наверное, это была не лучшая его идея, однако он всё тщательно распланировал. Он собирался создавать музыку для компаний, занимающихся раскруткой айдолов и в жанре хип-хоп, которого в них самих не было, и в процессе этого Намджун хотел и своё имя протолкнуть на сцену. Но на это требовались деньги, студия и оборудование. Конечно, они с Юнги планировали сложиться, просто сначала нужно было заработать достаточно средств, а это быстро сделать не получалось. Друг заваливался в разные клубы, дискутируя там и пытаясь зажечь хайп, чтобы заложить им хороший фундамент, после чего шёл на кучу подработок, еле их выдерживая — а сам Намджун просиживал это время в игорных залах, потому что можно было даже не надеяться на студию без толики удачи. У них уже было накоплено три миллиона три тысячи триста пятьдесят девять вон, но этой суммы с трудом хватило бы примерно на три месяца записи. И использовать её пока что нельзя — она хранится на то время, когда они будут в состоянии реально продавать треки.       Эта задача требовала удачи и внимания, чего им обоим, по-видимому, не хватало.       Конечно, когда он признался отцу, что не собирается поступать в колледж — хоть его и приняли в один из самых престижных заведений в городе — тот отреагировал совсем не положительно. Однако Намджун весь последний год школы ходил на подработку и скопил немного денег, потому что заранее знал: как только он признается, отец придёт в ярость. Тот действительно бушевал целых три дня после отказа сына поступать учиться дальше. Вот бы у него так же хорошо получалось предсказывать шансы своего выигрыша, как собственное печальное будущее.       В противоположной стороне зала стоял мужчина по имени Чхве. Намджун бы не назвал его своим другом, но он довольно часто с ним разговаривал, когда приходил сюда — просто потому что тот хотя бы отвечал, а не просто пялился на него недовольно, как остальные вышибалы. На самом деле, Намджун даже взял в привычку заявляться сюда только во время смены Чхве, ведь сконцентрироваться в разы легче, если у тебя никто не стоит над душой, требуя быстрее делать ставку или убираться. Этот мужчина хотя бы позволял сначала всё изучить, а это было честно. Только такие ставки должны быть разрешены, хоть Намджун и понимал, что заведение срубает больше денег, если вот так запугивает людей, чтобы они играли бездумно, и превращает завсегдатаев в зависимых и одержимых всего за несколько визитов. Схема работала быстро и налажено, как конвейер: человек приходит с деньгами, делает ставки, всё проигрывает — всё, переходим к следующему. Намджун прекрасно знал, что так поступать не стоит — такая игра совсем не отличается от пьянства. Как можно насладиться вкусом вина, если проглатывать залпом пять бокалов, даже не давая напитку попасть на язык?       Нет, для него азартные игры были своего рода спортом, от которого получаешь удовольствие: на них требовалось тратить время и усилия, а иначе толку не будет никакого.       Он как раз рисовал очередной кружок, когда заметил, что Чхве двинулся в сторону выхода, где можно было разглядеть небольшую толпу людей. У кого-то закончились все деньги, и его выгнали на улицу? Или кто-то пытался пройти внутрь вопреки правилам? Намджун уловил какие-то голоса, но слов разобрать всё равно не смог, поэтому снова углубился в разглядывание цифр, и поднял глаза только через несколько минут, когда вышибала вернулся — и направлялся прямиком в его сторону.       — Какого-то парнишку не пускали, так он там устроил такой шум, что мёртвого можно было поднять, — Намджун нахмурился, потому что под это описание вполне подходили многие его знакомые ребята. Хотя в голову уже закралось подозрение, о ком именно Чхве говорит. — Попросил тебе передать.       Мужчина вытянул из кармана пиджака карту и протянул её Намджуну. Тот посмотрел на этого Джокера, забрал и перевернул красной рубашкой вверх, где увидел остатки смазанного сообщения — потому что бо́льшая часть подводки осталась на его пальцах.

Железнодорожное депо, 4 часа. Чего такой серьёзный???

      — Ты знаешь этого парня?       — Этого тупого придурка? О да. Даже слишком хорошо знаю.       — Вот как? Тогда при встрече скажи ему, что детишек в такие места не пускают, а особенно таких горластых, как он.       — Хорошо, — отозвался Намджун, запихивая карту в карман рубашки. — Хотя знаешь, он мог бы принести вам неплохой доход. Найми его, чтобы он орал тут на людей. Готов поспорить, большинство посетителей сделают ставки побыстрее, только чтобы он заткнулся.       — Кстати о ставках. Ты собираешься сегодня что-нибудь выбирать, или просто будешь пялиться на свои листы, как вчера?       — В азартных играх, как и на войне, всё зависит от стратегии, — ответил он, снова бросая взгляд на странички. — А на её разработку нужно время.       Чхве издал неопределённый звук — что-то между вздохом и усталым стоном:       — Ах да. Я и забыл, что у нас здесь сегодня присутствует великий философ Ким, готовый делиться мудростью с обывателями, параллельно просаживая последние денежки.       Намджун только насмешливо фыркнул, обводя очередную цифру. У него оставалось ещё минут тридцать до того, как нужно будет выходить и двигаться к депо, а этого времени достаточно, чтобы выбрать хотя бы одну ставку.       — Нет, Чхве. Сегодня я не проиграю, а сорву куш.       Библиотека в этот час практически пустовала, и он прекрасно знал причину, которой являлась развернувшаяся на другом конце кампуса довольно-таки масштабная вечеринка — настолько громкая, что даже здесь музыка слабо слышалась через открытое окно, пульсируя словно тупая головная боль. Без всяких сомнений скоро на жуткий шум пожалуются соседи, которые ещё и вызовут полицию, но без таких событий вечеринка не была бы «правильной» — если никого не арестуют за непристойное поведение, если несколько человек не окажутся в больнице, и если вся территория не будет похожа на место, где недавно прошёл ураган. За короткую дорогу от общежитий до библиотеки после таких мероприятий можно увидеть свисающие с ветвей цветущих деревьев ленты серпантина, а статуя в центре площади часто оказывается во что-нибудь одета — обычно в лифчик леопардовой расцветки, потому что кто-то считает, что если напялить его на бронзовую статую основателя, то будет очень весело. Иногда Сокджин задаётся вопросом, реально ли он учится в колледже, или это первый класс старшей школы. Зачастую ему казалось, что он на всём текущем наборе единственный взрослый человек, и должен сам читать лекции, а не слушать их.       Он бросил взгляд на окно как раз вовремя, чтобы увидеть группу проходящих мимо людей, которые громко разговаривали и смеялись над чем-то наверняка совершенно не смешным. Потом снова опустил глаза на стопку книг перед собой, чувствуя неприятное ощущение в желудке. Он сидел здесь уже почти четыре часа, а не сделал практически ничего — только выбрал несколько ссылок из литературы для своего эссе, да начеркал всякие факты из биографии внизу страницы, из-за чего теперь по краю ладони растёрлись чернила. Он взял в руки бутылку, чтобы глотнуть воды, которой там почти не осталось. Ну, можно хотя бы использовать это как повод размяться: сходить наполнить бутылку в ближайшем фонтанчике, что стоит прямо за дверью в коридоре. Спина болела от долгого сидения на жёстком стуле, и Сокджин предположил, что когда встанет, то ноги наверняка совсем не будут гнуться, и зашагает он прямо как заводная игрушка.       Он заметил молодую девушку около секции с книгами по искусству, множество из которых уже лежали около её ног открытыми, а она стояла на цыпочках, пытаясь достать с полки ещё какой-то большой том. Сокджин поднялся из-за стола и подошёл, чтобы помочь ей, потому что сама она явно бы не дотянулась.       — Ох! — воскликнула девушка от неожиданности, явно испугавшись появившейся над плечом чужой руки, а потом рассмеялась. — Спасибо.       — Не мог я просто сидеть и смотреть, как ты мучаешься, — ответил Сокджин с улыбкой. — Скоро бы прыгать начала.       — Вот, называется, в кои то веки решила не надевать каблуки, — заметила она, закатив глаза, после чего забрала у него книгу и прижала к груди. — Погоди… я тебя знаю?       — Не думаю. Я не с факультета живописи.       — Я тоже не оттуда, а рисую просто в качестве хобби. И книги брала так, для справочного материала. А ты… на философии же, да?       — Ага, — подтвердил Сокджин, и присмотрелся к девушке повнимательнее. Он не помнил, чтобы где-то её встречал, однако она, судя по всему, его знала.       — У меня подруга там учится. Помнишь, когда Юбин оставила свой ноут в аудитории, где шла презентация? За ним пришла её подруга и прервала тебя посреди доклада?       — Это ты была?       — Ага. Извини, что тогда помешала.       — Да не стоит извиняться, — ответил он, покачав головой. — Я и не заметил особо.       — Разве ты не любишь вечеринки? — спросила вдруг девушка, и Сокджин только спустя секунду ответил, мол, нет, его такое времяпровождение не интересует, к тому же большое эссе надо писать. — Кажется, там сейчас все. Не знаю, почему. Это же обычная вечеринка. Все мои друзья тоже пошли. Я просила их остаться, предлагала заняться чем-нибудь другим — посмотреть кино на проекторе, например, или ещё что-нибудь придумать, но они отказались.       — Я бы не отказался, — заметил Сокджин, отчего девушка мило засмеялась, прикрыв рот ладошкой, не отпуская книгу из другой руки. — Но, к сожалению, мне нельзя откладывать задание ещё дольше.       Девушка сказала, что она прекрасно его понимает — сама множество раз была в подобных ситуациях — уселась на пол и скрестила ноги в скинни-джинсах, открыв на коленях большую книгу. Сокджин смотрел на неё несколько секунд, после чего развернулся, вернулся к своему столу и с очередным тяжёлым вздохом уселся за него снова.       Не хотел он писать это тупое эссе. Не хотел тратить несколько часов на размышления о каком-то мёртвом деде, когда стоило заниматься чем-нибудь более интересным, однако он откладывал это задание всю прошлую неделю, и теперь времени совершенно не осталось. Если не начнёт, то будут проблемы, которых он предпочёл бы избежать.       Сокджин посмотрел на лежащую перед ним книгу, осознал, что она ему совершенно не нужна, и закрыл её, отложив в маленькую стопку около левого локтя к другим ненужным томам. Справа лежали книги, которые ещё предстояло проверить, выбрать цитаты и справочные материалы. Само по себе это занятие не занимало так уж много времени, но требовалось внимательно читать текст, чтобы ничего не упустить — а иногда приходилось медленно вчитываться в целую главу, чтобы в итоге взять оттуда только одно предложение. А ещё эти адские перекрёстные ссылки с библиографией… Ему казалось, что если он прочитает ещё хоть одну крошечную сноску, то окосеет.       Сокджин взял ручку и на секунду завис ею над тетрадью, заставляя себя поразмышлять хотя бы над вступлением, чтобы покинуть сегодня библиотеку не с просто кучкой выписанных цитат. Несколько часов ушло лишь на то, чтобы переписать предложения, а ведь самому тоже нужно работать.       «Что такое душа?»       Он задумался, посмотрел на первое предложение. Потом добавил:       «Этот концепт является предметом дебатов между философами на протяжении многих столетий.»       Он остановился, постучал ручкой по нижней губе, а после устало прикрыл глаза. На это задание уйдёт целая вечность, он тут за это время просто помрёт. Интересно, а кто-то реально умирал от скуки? Философы обсуждали это в прошлом? И почему у него сейчас такое состояние, хотя раньше казалось, что он легко может выступить с этой темой, даже целую диссертацию написать?       Сокджин открыл глаза и посмотрел на девушку, сидящую на полу в паре метров, которая была явно увлечена открытой на коленях книгой, а потом снова на свои страницы. Ничего. Мозг в черепе отключился, просто высох. Он откинулся чуть назад на стуле, и тогда нечто в окне привлекло его внимание — там снаружи торчала рука, одетая в джинсовую рубашку с подвёрнутым рукавом, позволяющим увидеть загорелую кожу. А в руке что-то было зажато — моток серпантина с вечеринки. Сокджин пару секунд смотрел, потом поднялся и подошёл к окну. Взялся за край серпантина, потянул, и рука пропала. Выглянув наружу, он заметил довольно высокого человека, быстрым шагом пересекающего лужайку. В свете фонариков около дорожки он не смог рассмотреть лицо, только шапку-бини, хотя этого хватило: Сокджин теперь точно знал, кто этот человек. Он развернул серпантин и прочитал нацарапанное на тонком материале сообщение.

Железнодорожное депо, 4 часа. Это не твоя вечеринка, так что плакать нельзя, даже если хочется!

      Сокджин не сдержал улыбку, быстро сворачивая сообщение, и сунул его в карман джинс. Если поторопится, то может успеть запрыгнуть на последний автобус, потому что иначе придётся идти пешком, и довольно быстро, чтобы добраться к нужному времени. Он подошёл к своему месту, снял со спинки стула сумку, расстегнул и запихал туда тетрадь. Не стал даже утруждать себя возвращением книг на полки — просто перекинул сумку через плечо и поправил кожаный ремешок. Шагая к выходу из библиотеки, он чувствовал на себе взгляды других студентов, которые по-любому сидели и гадали, с чего это вдруг он передумал и решил-таки пойти на эту дурацкую вечеринку.       А у Сокджина просто появились планы, причём в разы лучше вечеринки.       Летний воздух не особо холодил кожу, потому что бомбер практически не пускал внутрь себя ветерок, который волочил по желобам у дороги к очередному клубу случайный мусор. Иногда даже довольно музыкально волочил — например, с каким звуком бутылка катилась по асфальтированной дороге, или же обёртка шелестела подобно осенней листве — однако в основном на улицах было тихо. Даже слегка зловещая тишина. Он, однако, знал, что вскоре увидит и услышит признаки жизни, потому что приближался к центру города. Там клубная музыка начнёт пульсировать не только в воздухе, но ещё и под землёй, отдаваясь дрожью в подошвы ботинок. Будут не только то тут то там светить уличные фонари, но ещё и гротескными светлячками замигают неоновые вывески. Скоро он начнёт проходить мимо не только проезжающих машин, а ещё и других людей. Эти люди будут относиться к одной из трёх категорий: возвращающиеся с работы или направляющиеся туда; пьяные; или же просто одинокие — те, кто бродит по улицам в надежде на кого-нибудь наткнуться.       Или же они будут такими же, как он сам. Этого он точно не знает, но сомневается.       Вот кого Чонгук не хотел бы встречать, так это пьяниц. Мимо остальных он мог пройти совершенно спокойно, даже если иногда и ощущал на своей спине нервирующие долгие взгляды от каких-то мужчин, однако с пьяными людьми ситуация была совсем другая. Он ненавидел, как те за него цепляются, когда он просто идёт своей дорогой. Как правило, это были покачивающиеся на каблуках молодые женщины, которые зачастую принимали его за какого-то парня, с которым собирались уехать из клуба. Чонгуку не нравилось обходить лежащих на асфальте людей, которые то ли плачут, то ли блюют, то ли кричат, словно живые препятствия. Но хуже всего здесь были не тянущиеся руки, не лужи рвоты, через которые приходилось переступать — первое место в списке определённо занимали пьяные мужчины.       Чонгук знал, что просто невозможно пройти мимо клуба и не увидеть шатающихся у входа нескольких пьяных людей, громко подбивающих друг друга на какие-нибудь глупости. Иногда в момент его появления они уже ругались между собой и спорили, но в любом случае злиться начинали быстро. Он мог просто спокойно идти мимо такой группы, и они бы его позвали. Если их игнорировать, то какой-нибудь один особо инициативный обязательно подойдёт с требованиями объяснить, «что за проблемы», или спрашивая, почему он ведёт себя как «сучка». Если ответить, то его попытаются подтащить к своей компании, а если молчать и просто пытаться идти дальше, то случится то же самое. Иногда Чонгуку хватало лишь бросить на них взгляд, и пьяницы уже решали к нему прикопаться. Наверное, они просто реагировали так на его выражение лица и опущенные уголки губ, из-за которых казалось, будто он хмурится. Не хотел он ни во что ввязываться, но его всё равно втягивали, потому что Чонгук будто магнитил к себе все эти стычки.       Может, глубоко внутри он действительно хотел нарваться на неприятности, и люди чувствовали это, понимали, бросив один взгляд. Он бы и не удивился, окажись это правдой, ведь даже довольно многие учителя говорили, что у него какая-то «угрожающая» аура по отношению к другим ученикам, и надо быть менее «агрессивным». Часто это случалось, когда он просто сидел на своём месте и ничего не делал. Чонгук задумывался, действительно ли человек способен выглядеть агрессивно, тупо пялясь в стенку, и каждый раз у него не получалось найти для себя ответ.       Наверняка всё дело было в чёрной худи, которую он носил поверх формы, и громкой рок-музыке, гремящей из наушников.       Он сунул руки в карманы, и продолжил идти вниз по улице в умеренном темпе, не особо представляя, куда идёт, но в полной уверенности, что доберётся к цели довольно скоро. Хотя у него не было особого выбора. Если судить по тому, куда ведут ноги, то местом назначения окажется парк. Это значит, что шансы столкнуться с убивающими время около клубов пьяницами малы, однако всё равно нужно ещё пройти одну-две улицы, где их полно. Он свернул на углу, сильнее опустив голову в надежде, что без зрительного контакта его оставят в покое. Вся дорога была забита машинами: такси, припаркованные автомобили заехавших за людьми из клубов родственников и друзей. Постоянно подъезжающие и отъезжающие от бордюров машины мигали фарами, и Чонгук чуть щурился, потому что от этого света болели глаза. Он никогда не понимал, как люди способны находиться в клубах, где такое освещение постоянно. Разве у них головы не взрываются?       — Вуён, эй, Вуён… — он почувствовал, как чья-то рука попыталась схватить его за куртку, но просто продолжил идти. — Вуён! Не смей игнорировать меня после того, как флиртовал с этой сучкой! Если не вернёшься, то будешь сегодня спать на диване!       — Ты имела в виду, на парковой скамейке? — пробурчал он себе под нос, но прикусил губу, чтобы не засмеяться вслух.       Где бы этот Вуён сейчас ни находился, Чонгук надеялся, что он не с другой девушкой, иначе проблем не оберётся. Ещё одна женщина споткнулась перед ним и чуть не упала, но он на рефлексе дёрнулся вперёд и поддержал её под руку.       — Спасибо, д-дорогой, — заикнулась она, выпрямляясь, и он её отпустил. — А ты хоро… хорошенький, и…       Чонгук, почти не замедляя шага, обошёл её вместе с маленькой группой столпившихся впереди людей, вильнув по тротуару вправо. Он сильно сжимал челюсть; нужно лишь дойти только до конца улицы, и тогда парк окажется рядом. Это займёт всего минуту.       За эту минуту всякие незнакомые девушки успели позвать его именами «Ёндже», «Минхо», «Джерим» и «Сунмин»; несколько мужчин окрестили как «мудак, выплюнувший мне на обувь соджу» и «сукин сын, который подкатывал к моей девушке», а ещё почему-то «тот чмошник из туалета», а Чонгук просто протискивался сквозь толпу, чтобы исчезнуть из их поля зрения сразу же после первого брошенного взгляда. Когда он, наконец, добрался до ворот парка, то с неподдельным облегчением остановился — пропала нужда сжимать зубы и стискивать кулаки в карманах, заставляя себя игнорировать все оскорбления и чужие конечности, появляющиеся на пути.       Он заглянул в парк, чтобы проверить, пусто ли там, однако сказать было сложно. Ворота уже закрыли, хотя его такая мелочь не остановила: он быстро забрался по ним, не упав. Не зря же накопилось несколько лет опыта. Ботинки опустились на асфальт с глухим стуком, и Чонгук встряхнул руки, прежде чем пройти к скамейке. Траву в парке тщательно стригли, чтобы она не вырастала выше щиколоток, около металлической ограды виднелись тёмные стволы деревьев — судя по запаху, они как раз сейчас цвели. Где-то в глубине парка находился пруд, потому что Чонгук часто слышал звук плещущихся в воде птичек, однако днём он сюда не заглядывал, поэтому не знал, где водоём находится. А ещё тут была небольшая площадка для катания на скейтбордах со специальной ямой, но он тоже её сам никогда не видел.       Он дошёл до скамейки, на которую присел со вздохом. И почувствовал под собой нечто странное, что давило в бедро. На мгновение он решил, что какой-то лентяй решил не идти несколько метров до урны, а прямо сюда запихать обёртки от еды, так что отодвинулся и посмотрел: между досками была воткнута смятая бумажка. Чонгук несколько секунд смотрел на неё, потом тихо усмехнулся и залез пальцами в щель, чтобы вытащить — пришлось несколько раз пытаться, потому что запихнули её на совесть. Потом развернул и посмотрел на листок.

Железнодорожное депо, 4 часа. Скамеек там не будет, но если захочешь, сможешь поспать на рельсах!

      Чонгук смял бумажку, швырнул в урну и понаблюдал, как она прилетела идеально в цель.       — Четыре часа, говоришь? — пробормотал он, снова посмотрел на дощатую скамейку.       Ему остался лишь час, чтобы добраться до депо, а это означало одно: придётся бежать.       Когда-то Тэхён выучил один очень важный жизненный урок: если хочешь, чтобы что-то было сделано, тогда делай это сам. Он не полагался на текстовые сообщения и телефонные звонки, даже если все остальные любили пользоваться этим удобным и быстрым способом. Нет, ему больше нравилось показывать своё присутствие и намерения ясно и чётко. Ведь намного легче отказать кому-то по телефону или напечатанным коротким словом, зато лицом к лицу людям внезапно становилось сложно придумывать достаточно веские причины. Тэхён выяснил, что люди высказывают больше энтузиазма по поводу его предложений, если он приходит лично и достаёт их. Вот поэтому он и разработал собственную систему сообщений, которая обычно варьировалась в зависимости от таких факторов как время суток и обстоятельства, при которых приходится работать.       Вот, например, несколько месяцев назад он неожиданно заявился к друзьям во все их рабочие и учебные места в виде максимально странного и нежелательного письма и начал горланить во все лёгкие, пока его либо силой не выпроводил из помещения самый авторитетный там человек, либо пока друзья не согласились на предложение. Кстати, не отказался тогда никто.       По ночам он взламывал замки на дверях, часто таская всякую фигню из холодильников, пока взрослые не пригрозили полицией. Не было ни единого отказа, пусть он и заработал несколько синяков из-за такого способа — в основном благодаря маме Хосока, которая как-то атаковала его метлой. Сын в конце-концов решил, что десяти ударов хватит, и попросил её остановиться.       Тэхён хотел каким-то образом использовать животных, ведь идея казалась невероятно крутой, однако пока не смог придумать, как воплотить её в жизнь. Такой грандиозный план требовал больших приготовлений. Однако, как выяснилось, кусочки старой бумаги, подсунутые под дверь, всегда прекрасно работали.       В основном успех гарантировался хорошо рассчитанным моментом: он выпадал на самую отвратительную неделю месяца, когда у всех ребят в жизни была чёрная полоса, а белая не маячила даже в перспективе. Вот тогда трюк с бумажками работал лучше всего, потому что ни у кого не хватало моральных сил отказаться, если они чувствовали себя паршиво. А кто же откажется от бесплатных выходных?       Тэхён знал, что всего через несколько дней наступят летние каникулы, и в его голове зародилась идеальная идея, которую точно никто не ожидает. Всё, что от ребят требуется — появиться в выбранном месте в определённое время, где он им всё расскажет и поделится. Никто из них в этот момент не будет слишком занят работой, чтобы быть не в состоянии ответить на сообщения, не пропустит записки и не проигнорирует, будучи в не подходящем расположении духа.       Тэхён потёр один глаз, который до сих пор жгло в том месте, куда ему зарядило бумажным самолётиком, и даже не удивился бы, обнаружив там порез. Фу, порезаться бумагой. Он от одной мысли поморщился, брезгливо высунув язык. Что может быть противнее?       Он уже разнёс все записки, кроме последней — для Юнги — потому что знал: того дома точно не будет до полуночи. Чонгуку послание он заныкал ещё вечером вскоре после закрытия парка: забрался по ограде и приземлился на другой стороне прямо на задницу. Он сунул комок между досками лавочки, не сомневаясь, что друг окажется сегодня тут, как обычно и получается. Дальше отправился к Чимину, где пришлось забираться по дереву, царапая ладони о кору, а потом висеть на ветке и тянуться к окну, молясь, чтобы первая под его весом не прогнулась, и он с неё не соскользнул. Следующим был Хосок, который точно отказался бы выходить из своей комнаты. Тэхён закинул самолётик в окно и как раз стоял на носочках, дабы убедиться, что попал куда надо, а спустя несколько секунд тот неожиданно вылетел обратно и прицельно врезался ему прямо в глаз. Тэхён надеялся, что Хосок поверит его словам и не захочет пропустить ничего классного, потому что в противном случае друг вряд ли захотел бы покидать комнату, не говоря уж о доме. Хорошо, что он следил за прогнозом погоды. После этого Тэхён заглянул к Намджуну, насчёт местонахождения которого не сомневался: этот-то без всяких сомнений сидел в игорном зале, склонившись над листами бумаги, как какой-то профессор. Попасть внутрь не получилось даже с его ростом, даже понизив голос до баритона — вышибала кинул на Тэхёна один-единственный взгляд и отказался впускать. Но зато бы согласился передать Намджуну карту, хоть и взял её с осторожностью. Потом настала очередь Сокджина. Вот тут сложностей не оказалось совсем — Тэхён проник в кампус с такой лёгкостью, которая даже немного пугала. Он прошёл через территорию, крича что-то в ответ каждой пьяной группе подростков, вопящих при виде него спортивные кричалки, будто он тут настоящий студент, а не влезший незаконно человек. Он был не уверен, что понял всё правильно, поэтому просто как можно быстрее проходил мимо веселящихся и смеющихся парней и девушек. Тэхён и тут планировал использовать бумажку, однако по дороге нашёл длинный кусок розового серпантина и не смог удержаться: нацарапал сообщение на этой ленточке. А дальше пришло время доставить записку и Юнги.       Тэхён бросил на асфальт скейт и запрыгнул на него, плавно поплыв вниз по пустой улице в направлении к дому друга. Здания вокруг выглядели заброшенными, будто им не одна сотня лет, а вовсе не несколько десятков. Среди этих строений с заколоченными окнами и располагался дом Юнги, хотя сложно было подумать, взглянув на окружение, что тут кто-то ещё живёт. Тэхён спрыгнул с тротуара, перескочил на бордюр, сделав флип доской. Да, здесь действительно было довольно пусто и одиноко, хотя наверняка атмосферу можно считать подходящей, учитывая все детали.       — Пфф, не стоит думать о такой чуши, — пробормотал он себе под нос, осматриваясь вокруг и пытаясь понять, на какой сейчас улице. — Он не одинок, у него же есть мы, верно?       Он сам себе усмехнулся, потому что ответ был не нужен: Тэхён знал, что прав.       Спустя ещё минуту поисков он заметил нужное здание и остановился около маленьких ворот, спрыгнул с доски и сильно наступил на её задник, чтобы она отскочила прямо в руку. Он посмотрел на ворота. Решил их не открывать, а перелезть через низенькую кирпичную стену. Потом прислонил скейтборд к стене с другой стороны, скинул с плеч рюкзак, присел и вытащил оттуда тетрадь, сразу её открыл. Тэхён пролистнул несколько страниц с какой-то домашкой, хоть с того момента, как он в последний раз сидел за партой, прошло много времени. Он добрался до чистого листка, который вырвал. Потом вытащил свою подводку-карандаш для глаз, снял зубами колпачок и торопливо написал на листке сообщение. Мягкий карандаш пачкался и размазывался, но помимо него писать было нечем. Тэхён сунул карандаш обратно в рюкзак и накинул его на плечо, после чего подошёл к двери, на которой не нашлось никакой щели для писем, зато оказался приличный зазор между деревянной дверью и порогом. Он опустился на колени и принялся медленно просовывать бумажку внутрь, внимательно наблюдая, чтобы она ни за что не зацепилась и никуда не упёрлась. Однако спустя несколько секунд в щель даже пролезли его пальцы, так что никаких проблем не возникло.       Тэхён поднялся на ноги и зашагал обратно к воротам, где подобрал доску, перепрыгнул маленькую стену, а потом остановился на тротуаре. Проверил часы, которые до сих пор работали, несмотря на совершенно разбитый экран, что при следующем сильном ударе точно разлетится на кусочки. Час ночи. Даже смешно, насколько далеко он находился от депо, однако у него есть доска, а значит, он сможет добраться туда быстро, если поедет по правильным дорогам. Однако он пока не завершил свой план, поэтому придётся ещё наведаться в несколько магазинов.       Он забрался на доску и сильно оттолкнулся ногой. Впереди была вся ночь, и до момента, как начнёт просыпаться утро, у него оставалось ещё несколько часов.