Bad Romans

Луке всегда хочется вывести Ивана из себя. С самого первого дня. Лука точно знает, что у всех есть тёмная сторона, личный омут, куда сбрасывают останки надежд, убитые мечты и прочее дерьмо. Иван ведёт себя так, будто у него нет даже лужи с головастиками. Он создаёт обманчивую иллюзию открытости и не пускает никого дальше искренней улыбки. Луке кажется, что настоящий Иван выглядывает из скорлупы на поле: после побед, а больше — после поражений, когда улыбка гаснет. Но все равно дверь закрыта. Они живут в одной комнате, а Лука не знает о соседе ничего. Нет, он отвечает на вопросы, охотно делится всем-всем-всем, но Луке кажется, что его отвлекают от чего-то важного, вываливая фальшивые сокровища, чтобы увести от настоящего клада. Лука всегда видит людей, знает людей, чувствует их слабые места, но здесь он бессилен. Чем дольше они знакомы, тем больше Луке хочется, сделать что-то такое, чтобы увидеть... Он провоцирует, но язвительные шутки разбиваются о беспечный смех, грубая игра на тренировках — об удивлённое: «Что с тобой такое сегодня, ты хорошо себя чувствуешь?». Луке нужно, чтобы Иван отреагировал по-настоящему: заплакал, ударил его, поцеловал — что угодно. Вечером он запирает дверь под немного обеспокоенным взглядом, разворачивается и валит Ивана на кровать, прижимая к постели, перехватывая запястья и целуя в губы. Внутри Луки все клокочет и бурлит — он легче, Иван, наверное, немного сильнее, но его позиция сейчас уязвима, а неожиданность нападения сводит на нет его преимущества в габаритах и силе. Спустя минуту он может вырваться из захвата и ударить Луку или ответить на поцелуй — в любом случае проявить эмоции. Но Иван делает невозможное, сохраняя защитную оболочку: расслабляется под Лукой, покорно прикрывает глаза и говорит: «Давай, если ты хочешь...». Лука готов расплакаться. Теперь на каждых сборах они трахаются. Иван пассивен и нежен. Луке хочется кричать: на него и просто так. Но вместо этого в один день он просто улыбается, пожимает Ивану руку — и это единственное прикосновение к нему, которое он себе позволяет. Каждый проводит эту ночь в своей постели. И следующую тоже. Лука наслаждается растерянностью в глазах Ивана и тем, как тот раскрывает рот, чтобы наверняка спросить своё вечное «Всё в порядке?», и тут же закрывает его, потому что всё в порядке — это же очевидно. Они ведь лучшие друзья и сокомандники, и Лука говорит об этом всем и каждому, сияет улыбкой, кивает Ивану, выходящему из душа, говорит: «Спокойной ночи, брат!», отворачивается и засыпает мгновенно, поэтому, конечно, не слышит, как Иван долго ворочается, и не видит, как он встаёт и прикасается к светлым прядям, размётанным по подушке. В следующие несколько дней Лука обращает внимание на едва заметные прикосновения, без которых можно было бы и обойтись: Иван захватывает его пальцы, когда что-то берёт из рук, приваливается плечом, когда они сидят рядом, — и смотрит. Лука затылком чувствует его взгляды, сначала недоуменные, затем пытливые, после голодные. Лука говорит: «Спокойной ночи, брат!», отворачивается к стене, улыбается в темноту и ждёт. Когда он чувствует, как Иван осторожно забирается к нему под одеяло, обхватывает руками и нерешительно прижимается к спине, выдавая своё возбуждение сквозь бельё, Лука улыбается ещё шире, закидывает руку, притягивая его за затылок, подставляя шею горячему дыханию, тянет его ладонь к своему отвердевшему члену и придвигается к Ивану ещё ближе. Когда Лука, отбрасывая одеяло, зажигает неяркий светильник над кроватью, стаскивает с себя трусы и, откинувшись на спину, разводит ноги, Иван понимает и покрывается румянцем так, что даже кончик носа краснеет. Лука, покусывая губы, чтобы скрыть улыбку, наблюдает, как тот выпутывается из боксеров и проводит ладонью вверх по внутренней стороне бедра Луки, касается промежности. Лука тянется рукой к тумбочке у кровати, шарит в ней, бросает Ивану тюбик со смазкой, разводит ноги ещё шире и, уцепившись за изголовье, закрывает глаза — больше не из-за ожидания, а из-за мысли, что, если он будет и дальше любоваться своей победой, Иван под его взглядом никогда не начнёт. Лука чувствует тёплые ласкающие прикосновения, ему кажется, что Иван даже смазку согрел, прежде чем ею воспользоваться. Иван входит в него медленно, но сразу на всю длину, и Лука открывает глаза. Иван не отводит от него взгляда, пытаясь уловить любое изменение в его чертах, подстраиваясь под ритм, и Луке снова хочется на него накричать — ему мучительно хочется видеть в лице Ивана самого Ивана, а не собственное отражение. Он открывает рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное, но Иван ускоряет движение, меняет угол, и Лука захлёбывается словами, стонет с каждым толчком, поджимая пальцы на ногах, цепляясь за плечи Ивана, выгибаясь в его руках, раскрываясь перед ним, не притворяясь ни на одно мгновение и отдавшись ему полностью. Он кончает, не успев предупредить, как только Иван к нему прикасается. Иван останавливается, глядя ему в лицо, словно пытаясь записать этот момент в памяти, Лука встречается с этим взглядом, когда оргазм немного утихает, и, схватив попытавшегося выйти из него Ивана за бёдра, шепчет: — Нет... В меня... Иван замирает, опираясь на вытянутые руки, потом кивает и начинает двигаться. Взгляд его плывёт, и Лука, улучив момент, шепчет: — Тебе сейчас хорошо? — Да... — выдыхает Иван. На его носу выступают капельки пота, он двигается всё быстрее. Лука проводит ладонями по его дрожащим рукам, едва удерживающим вес тела, и спрашивает: — Тебе нравится трахать меня? — Да... — всхлипывает Иван, его движения становятся рваными, Лука чувствует внутри себя нарастающую горячую пульсацию, но решает, что успеет задать ещё один вопрос. — Ты принадлежишь мне?.. — Звучит это больше как утверждение. Лука проводит рукой вверх Ивану по животу, выкручивает пальцами соски, Иван выкрикивает: — Да! — и кончает, уткнувшись носом в шею Луки, продолжая двигаться, рыча, сжимая его плечи и запуская пальцы в светлые пряди. — Да! Да... Лука... О, боже... Да... Он замолкает, шумно дыша, Лука чувствует на себе тяжесть его расслабленного тела, это необыкновенно приятное ощущение, он ерошит короткие волосы Ивана и ощущает себя почти счастливым. Но сейчас ему хочется видеть его лицо, и Лука оттягивает Ивана за вихор и, заставив взглянуть на себя, шепчет: — Скажи что-нибудь... Иван смотрит на него лучистым взглядом, безо всяких препонов — таким, какого Лука давно уже добивался, — и тихо говорит: — Я принадлежу тебе... *** Что делать дальше, Серхио не знает. Все, что можно было взять из опыта конюшни, он взял — разве что скребком не чистил и гриву не расчёсывал. А вот ебать коней он не пробовал. А Ивана ему хочется именно выебать, чтобы вечно ироничные глаза стали темными от похоти, улыбочка исчезла и губы раскрывались не для насмешливых замечаний, а только для стонов и просьб. Желание это обострялось каждый раз, когда он видел Ивана возле Луки. Зрелище это было в высшей степени занимательное, даже если они просто стояли рядом, не глядя друг на друга. Даже находясь позади них, Серхио не мог остановить тот порнофильм, который начинал прокручиваться у него в голове — уж очень эти спины были выразительны. Однажды после Эль Класико, когда Иван в нескольких метрах от него начал раздеваться, Серхио так пялится на его покрытые потом лопатки, что вздрагивает, когда слышит голос Луки у своего уха: — Ты футболку-то ниже натяни, капитан, а то народ не поймёт... Ладно бы выиграли — было бы чем прикрываться, а с таким счётом... Иван, словно почувствовав взгляд четырёх глаз, на своей спине, поворачивается и, уткнувшись взглядом в Луку, останавливается в нерешительности. — Эх, если бы моя девушка на меня так смотрела... — бросает проходивший мимо Асенсио. — Ты о ком сейчас? О Ракете или нашем капитане? — уточняет у него Марсело. Иван тем временем закусывает губу, взгляд его скользит по Луке, методично срывая с него одежду, начиная от резинки на волосах и заканчивая бутсами с носками. — О Луке, — отвечает Марко. — Смотрела бы она так... точнее НЕ смотрела, я бы давно на ней женился, а то на шею вешается, надоела... Лука, не глядя на Ивана, поворачивается к Серхио и обхватывает ладонью его шею. Иван напрягается, делает было шаг вперёд, но продолжает глазеть, причём по его взгляду становится понятно, что стадию прелюдии он уже миновал. Серхио же, одёргивая футболку ещё ниже, продолжает глазеть на Ивана. — Как ты это делаешь? — срывающимся голосом спрашивает у Луки Серхио, отрываясь от серо-зелёных глаз, по которым совершенно ясно, что их обладатель в своей голове уже делает с реаловской десяткой то, чего Серхио никогда не делал с конями. — А вот так, — ответил Лука, оборачивается к Ивану и ослепительно улыбается ему. Серхио видел его улыбку тысячи раз, в том числе и ту, которая была адресована ему лично, но эта просто сбивает с ног, лишает чувств и притягивает бесчувственное тело магнитом. Если бы такая улыбка предназначалась Серхио, Лука бы уже лежал под ним на газоне, но Иван только дёргается, задерживает дыхание и делает два шага вперёд, выдыхая с едва слышным стоном. — Вот же мудила... — плюёт Лука. — Никогда сам не подойдёт, хотя каждый раз шагов больше делает... С конями-то попроще будет, да, капитан? Он отрывается от Серхио, решительно направляется к Ивану, обхватывает его за шею, притягивает к себе и, ухмыльнувшись, шепчет, наслаждаясь исходящим от его кожи запахом ауры ментального секса: — Сигарету? Серхио смотрит на них некоторое время и размышляет, постукивая по губе. Как Лука, он точно не сможет. Иван у того на поводке, а Лука никогда не выпускает из рук то, что принадлежит ему. Но он заметил реакцию Серхио и... ничего, кроме совета про футболку. С Лукой Иван явно терял всю внешнюю шелуху. Но Серхио совсем не хотел его душу. Тело — да, внимание — да, на время, но безраздельно... В общем, успокаивается Серхио, Луке не о чем волноваться. Он поиграет и вернёт. Осталось взять. Выйдя из раздевалки, Серхио рассматривает Ивана, болтающего с Лукой возле автобуса. Наваждение какое-то. Зачем ему этот парень? Он подходит с твёрдым намерением выбросить ерунду из головы и слышит от Луки: — Серхио, ты с нами? Победители проставляются.