Hidden

      Эта история произошла не так давно, если судить с нашей с вами точки зрения. В мире, в котором никогда ничего не происходило просто так с мальчиком, который считал, что это совершенно чудовищное упущение — соблюдать хоть одно из правил, придуманных его отцом для каждого жителя Атлантиды. И началась эта история именно в тот момент, когда маленький Чонгук, вопреки всем запретам, выбрался за городские ворота, чтобы наконец посмотреть, что такое творится в восточных пещерах, окутанных холодной, вязкой пеленою тайны, и почему ему нельзя хоть одним глазком посмотреть, что же там такое внутри. Он не в первый раз выбирается за городские ворота, но это впервые, когда маленький омега по-настоящему сбегает из дворца под покровом ночи, совершенно не страшась того, что может таить в себе бескрайний океан с наступлением темноты. Лунный свет проходит через толщу воды и, отражаясь бликами от соляных кристаллов, слабо освещает мальчику путь во мраке. Чонгуку не столько страшно, сколько любопытно. Он миллионы раз перечитывал свои любимые истории, в которых главные герои, не страшась ничего, отправлялись на поиски приключений. И он тоже так хочет, поэтому, сжав покрепче в руке кожаный ремешок своей дорожной сумки, пробирается вверх по узкой тропе заброшенного кораллового рифа, постоянно цепляясь хвостом за разросшиеся кущи ламинарии. Гибкие толстые стебли водорослей словно хватают его за плавники, не давая продвинуться дальше, вверх по рифу. Илистая поверхность, присыпанная тонким слоем белоснежного песка, к счастью, так же отражающая лунный свет, усыпана губками, актиниями и полипами. Чонгуку кажется, что он даже видел усоногого рака, скрывающегося за крупным камнем, и совершенно точно уверен, что моллюски, скрытые пористыми кораллами, вполне живые. Он поднимает свой хвост повыше, стараясь никого не потревожить, совершенно не понимая, почему эти земли зовутся мертвыми, ведь жизнь тут так и кипит, когда раскидистые заросли расходятся и перед его взглядом предстает старый затонувший торговый фрегат времен юности его отца. — Вот это круто, — мальчик совершенно поражен таким зрелищем: корабль наполовину похоронен под слоем песка, лежащий на правом борту и развалившийся пополам; прогнившее дерево так и норовит рухнуть на голову, стоит только подплыть ближе. Но Чонгуку не страшно. Он только на секунду зажмуривается и, кивнув сам себе, подплывает ближе, наощупь двигаясь в сторону маленького просвета вдалеке. К счастью юного омеги, темнота рассеивается довольно быстро, а затхлый гнилостный запах сменяется привычным солоноватым и травянистым. Корабль оказался не таким уж страшным, и никакие электрические угри, о которых постоянно трепется брат, в нем не живут. Чонгук думает, что, может быть, он и не видел никогда ни одного из заброшенных кораблей, раз такое рассказывает, и впервые за свою жизнь чувствует себя хоть в чем-то лучше, чем брат. Внезапно появившаяся улыбка на лице сразу же меркнет, как только мальчик сталкивается нос к носу с входом в те самые пещеры, которые он так долго искал. Но отступать ведь уже слишком поздно, поэтому, не давая себе времени передумать, он подплывает еще ближе, пока темнота совсем не укрывает его, пряча от лунного света полностью, заставляя сердце учащенно биться. Двигаясь почти на ощупь, омега чувствует внезапно появившийся холод, отчего ежится, зябко потирая плечи. Здесь ему становится холодно слишком быстро. Мальчик натыкается на что-то в темноте, и его тут же слепит яркой вспышкой. Соляной кристалл, на который он наткнулся, с грохотом валится на пол, освещает часть пещеры — и Чонгук с ужасом видит перед собой черное щупальце, в опасной близости от кончика его же хвоста. Он совершенно определенно знает, что это такое: должно быть, он забрел в логово к черному осьминогу. Но это ведь невозможно! Помнится, что они давным-давно вымерли — его отец сам лично истребил весь их род. Чонгук думает, что вот он, шанс: сейчас он сможет доказать всем, что не только альфы могут быть героями из легенд, стоит только поднять глаза и вонзить меч чудовищу в сердце. И этот план был бы отличным, вот только нет у него никакого меча, даже ножичка ракушечного нет, и мальчик решается на капитуляцию. Позорно сбегает, натыкаясь на своем пути на каждый выступ, разбудив всех несчастных актиний, давно уже спящих на заброшенном рифе. Он даже пару раз шлепается носом прямо о дно, путаясь в тугих стеблях ламинарии, пока наконец не оказывается по ту сторону городских ворот. Уже спустя десять минут мальчик забирается на кровать, чувствуя, как холод все еще морозит кожу. Его бьет мелкая дрожь, он корит себя за такую трусость, неподобающую принцу, и твердо решает, что вернется в ту пещеру завтра уже подготовленным, чтобы сразить чудовище, заставляя склонить голову перед ним в знак поражения.

***

      Следующей ночью он, все так же тихо улизнув от приставленной к нему охраны, пробирается за городские ворота, предварительно стащив у брата кинжал, подаренный тому отцом, и, прочитав в библиотеке все книги об осьминогах, что он только смог найти, крадется к той самой пещере, рассчитывая, что чудовище, как и вчера, в это время будет спать. Сегодня море неспокойно, и маленького омегу то и дело сносит течением в сторону впадины, что за землями медуз. Но мальчишка старательно плывет дальше, придерживая и без того тяжелое оружие, спрятанное в его походной сумке. Заброшенный риф пуст: все обитатели благополучно спрятались за крепкие наросты кальциевых пластин и крупные камни, служащие им защитой; гибкие стебли ламинарии хлестко ударяют по лицу и даже оставляют царапины, и Чонгук намерен выдать их за боевые ранения, если все же удастся победить чудовище без боя. Когда мальчик наконец-то добирается до пещеры, с трудом протиснувшись через груду обломков, потревоженных начинающимся штормом, видимость падает практически до нуля, поэтому, вытащив свой карманный кристалл, он смело двигается навстречу опасности, спасаясь от стихии, которая может оказаться намного более смертоносной, как ему кажется, чем какой-то там древний осьминог. Его снова сковывает ощущение холода, и узкие плечи начинают дрожать по мере того, как омежка пробирается все дальше вглубь, минуя кучу книг, на которые он наткнулся вчера, пока сбегал, и это совсем не останки и кости других героев, как ему показалось изначально, что немного сбивает с толку. Но он ведь уже точно решил, поэтому, достав тяжеленный для себя кинжал из сумки, мальчик крепче сжимает рукоять, тихо подплывая все ближе и ближе к тому месту, где вчера было щупальце, пока наконец не упирается в него взглядом, и застывает на месте. Проходит несколько секунд, прежде чем он снова может пошевелить рукой, но все еще и понятия не имеет, что теперь ему делать. Глаза поднять страшно, а дотронуться до черного щупальца так тем более. Но он не может себе позволить сбежать и в этот раз, поэтому, покрепче зажмурившись, поднимает обеими руками кинжал над головой и, шумно выдохнув, резко роняет вниз со всей силой, на которую только способен. Он все так же не может открыть глаза, когда его хвост резко обвивает что-то шершавое и теплое, переворачивая вниз головой, словно селедку какую-то, и тяжелое оружие выпадает из маленьких ладошек, так и не достигнув цели. Открывать глаза совсем не хочется, но холод чувствуется куда отчетливее, и кажется, что если он не откроет глаза, то окажется еще большим трусом, сожранным чудовищем, на которое он так и не решился взглянуть. — Ой, — мальчик медленно открывает сначала один глаз, затем другой и, не увидев перед собой никакого чудища, а вполне себе обычное лицо, хоть и перевернутое вверх ногами, удивленно охает, и единственное, что сейчас может сказать, это вот такое «ой». Парень напротив ничего не отвечает, продолжая сверлить омегу взглядом, хоть и приподнимает бровь на этом его «ой». — Здрасте, — и снова не то, ибо незнакомец все так же продолжает молчать, внимательно рассматривая маленького омегу. — Вы ведь не едите детей, правда? — Чонгук понимает, что разумнее было бы просто промолчать и не бесить его еще больше, но фразы вылетают одна за другой, прежде чем ему удается хорошенько подумать о сказанном. — Простите за то, что хотел на вас напасть. Я не знал, что вы такой же, как я, — омега уже хочет продолжить, чтобы хоть как-то оправдаться, как лицо альфы меняется с недовольного на серьёзное, и он резко убирает щупальце, отстраняясь, от чего мальчик наконец возвращается в свое обычное положение, широко улыбаясь, ведь считает, что это хороший знак и с ним теперь наверняка можно будет подружиться. Подружиться с монстром ведь гораздо лучше, чем убивать. — Ты не такой, как я, — хриплый низкий голос звучит прежде, чем Чонгук успевает произнести хоть слово, — Атлантам тут не рады. Возвращайся, откуда пришел. — Но… — улыбка медленно сползает с лица, когда мальчик прикусывает язык, сталкиваясь с ледяным взглядом в ответ. Альфа зажег несколько кристаллов, но в комнате все еще полумрак, и он стоит как раз там, где начинается темнота. Мальчик пятится назад к выходу, совсем забывая про оставленный кинжал брата, за который ему наверняка влетит завтра по полной. Сердце стучит, как сумасшедшее: он только что встретил спрута, настоящего и вполне живого, и остался жив. Он еще не осознает этого, но то была первая трещина в священном образе отца. Злое чудище из сказок и легенд только что пощадило его и даже позволило уйти, но это значило, что все, что они знали о них, было неправдой. Отец мальчика почти каждое утро за завтраком вспоминал свои ратные подвиги и разглагольствовал о безопасности и о войне, о том, что любой спрут смертельно опасен и всегда стремится убить, что это их первостепенный инстинкт и что каждый атлант должен поступать так же. За пределами пещеры бушует шторм, и Чонгука едва не сносит течением, вовлекая в водоворот, когда он в последний момент цепляется за острые камни на выступах, помогая себе вернуться. У входа холодно и, если говорить по правде, страшно, поэтому мальчик, тяжело вздохнув, решает вернуться, думая: «Была не была». Он как-то читал ужасно скучную книгу по школьной программе о том, как правильно вести себя с дикими песчаными акулами. Тот спрут, конечно, никакая не акула, но ситуация кажется ему похожей, ведь он — будто диковинное существо, которое опасно ровно настолько же, насколько и интересно. Да и не выгонит же он ребенка ночью в шторм совсем одного. Кристаллы, что зажег альфа, еще не погасли, поэтому когда мальчик медленно возвращается, то отчетливо видит, как тот спит, зацепившись за выступы своими щупальцами, уложив голову на одно из них, словно в каком-то мягком коконе, и Чонгуку хочется потрогать руками, какие они, эти смертоносные путы, на ощупь. — Почему ты снова здесь? — он не открывает глаза, и не ожидавший вопроса мальчик дергается, задевая высокую стопку книг, отчего те с грохотом валятся на пол, поднимая облако песка. — Вы любите читать? — совсем не то, что он хотел сказать, но сборник любимых историй бросается в глаза, заставляя здравый смысл снова отключиться. — Я тоже, — голос звонкий и черезчур уж радостный, потому что хозяин пещеры приоткрывает один глаз, сталкиваясь с широкой искренней улыбкой. — Я задал тебе вопрос, — альфа устало вздыхает, переворачиваясь на бок, понимая, что репутации кровожадного монстра будет недостаточно, чтобы выгнать этого мальчишку. — Там шторм… а я… течение сильное, а рукам больно… И страшно очень, — омега совсем тушуется и тихо бормочет себе под нос, опустив голову и уткнувшись взглядом в пол. И когда уже думает, что его снова отправят ночевать у входа в пещеру, длинное щупальце подбирает с пола его карманный кристалл, бросая в сторону поросли мха в самом углу, — Спасибо, — спрут снова ничего не говорит, продолжая лежать на спине, закинув руки за голову, пока довольный и счастливый мальчик уже укладывается на мягкой подстилке, радуясь, что сегодня точно не умрет где-нибудь в землях медуз. — А вы тут один живете? — в полумраке рассмотреть пещеру толком не удается, и Чонгуку все еще холодно и страшновато ночевать в незнакомом месте, поэтому он тихо шепчет свой вопрос, надеясь на лучший исход. — Спи, — ничего не меняется, незнакомец все так же не шевелится, но приятный бархатный голос с хрипотцой немного успокаивает мальчика. Через полчаса беспрерывных ворочаний и вздохов юный атлант понимает, что ему не удастся уснуть, хоть и глаза предательски слипаются. Но ведь он и правда страшно замерз, поэтому каждую минуту дёргается, выныривая из забытья. «Хозяин пещеры наверняка уже спит», —решает для себя мальчик и, подобравшись поближе, укладывается сверху, головой чуть ниже груди, путаясь хвостом в мягких, немного шершавых, как он и думал, на ощупь щупальцах. К счастью омежки, его не отталкивают, только слышится еще один усталый вздох где-то сверху, а после его ледяные плечи опутывает пара щупалец, словно обнимая, и становится совсем уж тепло. — Спасибо… — голос тихий, хочется добавить имя, и вдруг он понимает, что совсем не знает имени своего чудовища, да и сам как следует не представился, — А можно узнать, как твое имя? Меня зовут Чонгук, — он бормочет тихо-тихо, где-то на границе сна и реальности. — Не можно, — грудная клетка приятно вибрирует под ухом и мальчик улыбается, решая для себя, что наверняка он ворчит специально. — Хорошо. Тогда спасибо, Хён, — вот теперь спрут дергается и следом громко сглатывает, а после снова говорит, и мальчик обнимает его в ответ, когда слышит тихое: «Юнги. Зови так». — Спокойной ночи, Юнги-хён. — Спокойной ночи, чудище, — голос звучит в тишине пещеры многим позже, когда маленький Чонгук окончательно засыпает, а Юнги еще долго смотрит на его макушку, прежде чем уснуть. На утро шторм стихает, и первое, что видит альфа, проснувшись, это любопытный взгляд, внимательно разглядывающий его. — Знаешь, ты пахнешь холодом, но очень тёплый. Это странно, — мальчишка все так же в его доме, лежит на нем сверху и, кажется, совсем не собирается уходить, пока длинное щупальце не цепляет его за талию, отстраняя подальше. — Возвращайся домой, царевич, — Чонгук несколько раз удивленно хлопает глазами, пока спрут не указывает взглядом на валяющийся на полу кинжал его брата с золотым фамильным гербом королевской семьи. — Ой, — омега резко подрывается, вспоминая, что должен был вернуться до рассвета, и ему очень сильно повезет, если королевская стража еще не ищет его повсюду. Он поспешно хватает свою походную сумку, складывая карманный кристалл и дурацкий тяжелый кинжал, и уже было хочет в спешке уплыть, но останавливается, резко обернувшись, — Можно мне прийти завтра? — глаза такие огромные, напоминают детеныша осьминога, и в голосе слишком много надежды. Он думает, что вот сейчас снова услышит это «не можно», но Юнги очень долго молчит, после чего разворачивается к нему спиной и тихо шепчет: — Можно, чудище.