"Неизвестно" - III

Но ехать пришлось не долго: первый адрес оказался в соседнем дворе. Можно было даже пешком дойти, через стройку. Непонятная конструкция из железных балок, что высилась за её забором, менее всего напоминала «метро»(которое значилось на табличке; на табличке так же была дата завершения стройки — через три года; верилось в это с трудом). В этом дворе живые уже были: из-под забора высыпались щенки, чумазые и игривые, но в это промозглое утро — поразительно тихие. Въезжать пришлось по гравию — Марк пёр как танк, и под колесами машины хрустело с такой силой, что я невольно представил себе поле брани, усеянное костьми. Но шины выдержали. — Иди без меня, — бессмертный с ненавистью утонул в своем капюшоне, откинувшись на спинку кресла. — Не вернешься через час — вынесу дверь. — Не сомневаюсь в этом. А вот то что, — я заглянул в блокнот, — Любовь Григорьевна окажется людоедкой — весьма сомнительно. — Ха!.. Двор был старый, почти колодезный и, если бы не въезд к стройке, даже красивый. Подъезд оказался ему под стать: высокие потолки, еще индивидуальные, с номерами квартир, жестяные почтовые ящики, узкие лестничные пролеты. В домофон ответил просто: от внучки. На самом деле я не помнил, говорил ли с ней, или сработало моё «смертельное» обаяние. Его я собирался беречь до последнего. Назвать Любовь Григорьевну «старушкой» язык не поворачивался: эта пожилая женщина оказалась бойкой, подвижной и строгой, как школьная учительница. Да впрочем, ею она и была. Её мелодичный щебет начался еще с порога: так я узнал, что опоздал, что в доме очень холодно, поэтому мне следует надеть бурые гостевые тапки, что на улице еще холоднее, поэтому сейчас мне поставят чайник. За всей этой трогательной возней, чаем и леденцами от кашля, до главного вопроса дошло не сразу. — Что вы хотите от меня услышать? Я поднял глаза. Нет, у меня никогда не было бабушки, а как для моей матери она, старше лет на десять, а то и на двадцать, была слишком стара. Поэтому сравнивать с ними — да как я мог? Но для учителя у неё были слишком добрые, прозорливые глаза — совсем еще не тронутые старостью. Наверное, в моей жизни было слишком мало хороших учителей, раз её мне снова и снова хотелось сравнить с мамой. С квочкой-наседкой, которой моя собственная мать была уже очень и очень давно. Глаза у женщины, кстати, были небесные, голубые; белые волосы как нимб венчали это сухое, но по-своему сакральное лицо, завершая образ. — Помните, вы рассказывали историю своим детям, внукам. Историю, о которой сами не знаете: сон это или явь, выдумка или нет. Но храните, как старую открытку с выцветшими чернилами на обороте? — Помню, — женщина улыбнулась и словно волны прошли по её лицу ото рта, всегда будто упрямо поджатых губ. — Знаете, у меня очень хорошая память. Не смотрите, что я старая: я помню имена всех своих учеников и знаю всех в лицо. Эта память всё еще кормит меня, ведь, вся моя работа связана со знаниями, полученными еще 50 лет назад… Однако я помню и это. Хотя уверена, что этого быть не могло. Она прокашлялась в платок, повязанный на шее, и продолжила: — Я родилась в Петриковке, и жила там аж до средней школы. Это факт. Моё детство прошло там. Но тем не менее я помню, что в какой-то момент училась в Англии — два класса в далеком детстве, не больше. И мне прекрасно известно, что этого не могло быть, ведь я даже английского никогда не учила. Но в этих воспоминаниях не было ни языковых барьеров, ни барьеров вообще. Даже отъезда. Одновременно я была тут и никогда не уезжала. И там. И это, пожалуй, страннее всего. — Странно. Но вы помните что-то особенное? Подробность, которая бы отличила это воспоминание от фантазии? — Есть и такое. Был там один мальчик: тихий такой, в поношенной, но дорогой одежде. Худенький и тонкий, как щепка, он всегда держался в стороне, хотя я знаю: он обладал пытливым умом и добрым сердцем. Что отпугивало его от других детей — кто поймет?.. — женщина опустила глаза на свои руки, пальцы, методично расправляющие фантик. — Мысленно я часто возвращалась к этому мальчишке, особенно в детстве, когда память о нём не подлежала сомнениям. Всё думала о том, каким он был и кем он был, и что за история скрывалась за его молчанием. — И вы…так хорошо его помните? Спустя столько лет? Даже лицо? Имя? Она закачала головой, резко и быстро, как голубь: — Нет-нет-нет, имени я не помню и не уверена, что когда-либо даже слышала его. А вот лицо…дети имеют свойство вырастать и меняться, но глаза остаются прежними. Особенно такие глаза… Они были светлые — синие, кажется — и напоминали солнечный блик на воде: отвернешься и пропадет, ни света, ни тепла. Но блик держался. Его глаза я помню хорошо — но всё остальное давно стерлось. Разве что волосы: темные они были, в черноту. Бери конфетки, не стесняйся. В раскрытую ладонь она ссыпала три цветастых леденца. Я спрятал их в карман. Поблагодарил за всё. И распрощался. — Будешь леденцы? — Угу, — Марк убрал ноги с руля и прикрыл истрепанную книгу, которую читал ожидая меня. Что-что, а «12 стульев» в его руках видеть было непривычно. Древний поймал мой взгляд и тоже посмотрел на обложку: — Валялась на заднем сидении. Садись давай, не выпуская тепло. — Что, печку врубил? — Надышал. И действительно, после холодной квартиры морковная «мыльница» казалась чуть ли не баней. Странно, меня вроде не было не так долго. Пару мгновений я сидел, прикрыв глаза, и слова первой встречи настаивались, как вино, выпадали в осадок. Потом протянул ладонь древнему и тот, не стесняясь, взял оттуда сразу две цветастых конфеты. — Думаешь, мы встали на верный след? — Да. Кажется, да. Но очень уж старый, — я устало вздохнул; громко зашуршал фантик в руках бессмертного, горький запах никотина смешался с пряной остротой имбиря. — Ты можешь представить Рипера ребенком? — Вполне. Если он был человеком, значит и ребенком тоже. — Если честно, ребенком я и тебя не представляю. — А я ведь тоже им был. Что, едем дальше? — Да, нам в любом случае в другой город. Марк сложил кресло; машина загудела и тронулась с места. Я выудил его телефон из подстаканника и, сверяясь с блокнотом, начал вбивать туда координаты. — Так…что она рассказала? Если конкретнее. — Она говорила о детстве… Говорю же: старый след. Не уверен, что он даст нам нужный старт, но более ранее воспоминание мы уже вряд ли найдем. — Считай, удачно начали…как так вообще произошло? Что они всё еще помнят? Рипер ведь старик, помнится, он был здесь чуть ли не до начала мира. — Мне интереснее то, почему ты задаешь этот вопрос сейчас, а не когда мы весь этот бред сделали поисковым планом, — еще один вздох; телефон остался лежать на коленях, чтобы указывать путь. — Если говорить просто — дух неизменен. Меняя тела, он всё равно порой сохраняет…эту память. И тут уже не имеет значения, как давно и что именно происходило. — Но что-то же произошло. Что-то, из-за чего он стал Смертью. Что-то, что уничтожило его мир… — Кхм. Есть еще кое-что. Я моргнул, вспоминая наш маршрут, и образ карты вырвался из линз моих очков, как из проектора. Марк ругнулся, в очередной раз вызвав шквал гудков на дороге. Выругался уже в ответ возмущенным водителям и снова глянул на карту — зеленоватый свет на лобовом стекле. — Здесь, видишь? Все адреса в пределе круга. Они не совсем хаотичны. — И все на одном континенте. Удобно. — Та женщина вспоминала Англию, — заметил я. — Возможно, именно тот адрес нам и нужен, но… -…на карте его нет. Так что просто едем дальше. Я снял очки и образ карты тут же погас. Снова на экран телефона. — Поверни налево на следующем перекрестке. — Ты имеешь в виду, на предыдущем? — Хм…да. Теперь злобно ударил по рулю уже сам древний.