feelings and lipstick

Когда он спускается в лифте это самое чувство впервые поражает его куда-то в затылок. Он списывает его на усталость и ненависть к разбушевавшемуся начальнику, о котором сегодня он жаловался в беседу к друзьям в какао, а после и каждому по отдельности. Поэтому, когда странное ощущение появляется впервые, он называет его «остаточной агрессией» и, проигнорировав его, выходит в холл, прощаясь с секретарём и направляясь на парковку. Его машина стоит у чёрта на рогах, так что ему приходится дальше спускаться по лестнице, потому что её выход ближе к нужному месту. Ему искренне кажется, что ноги отвалятся еще на третьем пролёте, а подземная парковка начинается только на пятом, и он плетётся, как престарелая черепаха в период спячки. Когда же лестница и вынужденная пешая прогулка остаются позади, он вытягивает ноги в своём стареньком хёндае и прикладывается лбом к рулю. Усталость накатывает новой волной и, кажется, отказывают даже волосы на загривке. Тогда это чувство посещает его снова. Вероятно, он слегка задремал, когда его голова слегка приложилась к согнутым пальцам. Но ощущение кольнуло его левый висок, и он вздрогнул. Остатки сна быстро ушли, и он вздохнул — нельзя засыпать на чертовой подземной парковке, Чонгук, дома есть чёртова кровать — заводя мотор. Теперь чувство он называет «зовом подушки», поэтому отпускает его вновь, выруливая на дорогу. Его попа удовлетворённо греется от функции сидения, и ему вспоминается, как Чимин назвал это подогретыми булочками из кафе, в котором он работает. Когда он останавливается на светофоре, чувство приходит одновременно со звонком. Хосок спрашивает его, не помнит ли, где он заказывал ту огромную пиццу, которой они перекусили две недели назад, во вторник, когда им лень было выходить из офиса и Чонгук смеется, называя название ресторана и получает от старшего тонну благодарностей. Голодный желудок друга отвлекает Чона от ощущения, что на этот раз прокололо его нижнюю губу. Гук кладет трубку, когда загорается зеленый и давит на газ, когда оказывается на полупустом шоссе. Время достаточно позднее, поэтому машин и правда мало. Он видит пару тайот и один порше, фыркая на глупую расцветку. Кто окрашивает дорогущую машину в бирюзово-зелёный. Сразу видно, что это приезжие, даже иностранцы, может американцы или австралийцы, они любят расцветки. Выезжая из центра города Чонгук морщится, снова чувствуя. Ощущение зудит где-то под кадыком, неприятно раздражая кожу. Он пытается расчесать это место чуть отросшими ногтями, но оно уходит так же быстро, как появилось и теперь оно называется «пересохшее горло» и «надо выпить, желательно много и крепко», а ещё оно начинает настораживать. Когда он паркуется, чувство становится сильнее. Теперь он ощущает его на кончиках пальцев и ушей, пока забирает кое-какие вещи с заднего сидения и оставляет сигнализацию. Возможно, думает Чонгук, осматривая парковку, пока идет к дому, это всё еще усталость. Окна на его этаже не горят ни у кого. Его соседи, Джин и Джун, верно, ещё в очередном отъезде-отпуске, из которого, по традиции, привезут своим любимым соседям бутылочку отменного вина. Кстати говоря, за всё время знакомства с ними, в квартире накопилось бутылок десять, не меньше, а руки дошли максимум по двух, следовательно, сегодня можно вскрыть ещё одну, ту, что средняя и по старости, и по цене. У входной двери чувство прямо врывается с новой силой. Пока он медленно следует к лифту, ощущение добирается до плеч и ключиц, атакует грудь, ребра и следует от ступней к коленям. Нажимая на пятнадцатый этаж, Чонгук нервно вздыхает, борясь с ещё одним рождающимся чувством, только теперь оно внутри и это — тревожное предвкушение. Оно мешается с мурашками по коже и тем ощущением, что теперь, без сомнений, Гук не сможет списать на босса-придурка, усталость или что-то другое. Теперь всё это создаёт какой-то немыслимый чувственно-ощущаемый коктейль снаружи и внутри, что вгоняет Чона в странное и необъяснимое состояние. Но всё разом исчезает, когда его ладонь опускается на ручку двери, открывая её. Чонгук смаргивает легкое оцепенение и проходит внутрь, тут же закрывая за собой дверь на замок. Почему-то он не чувствует прежней усталости, хотя желание напиться всё ещё горит олимпийским огнем перед глазами. Он скидывает обувь и разминает плечи, прикрывая глаза. Запах любимой квартиры растекается по его сознанию, и он улыбается, когда отмечает легкий свет из спальни — Он еще не спит, читает, наверное, в свете бра. Чонгук улыбается и бросает мимолётный взгляд на часы — почти одиннадцать, даже не очень поздно. Но завтра снова на работу, он не голоден, значит можно обойтись душем и лечь спать. Даже можно обойтись без вина, если чмокнуть Его в щёку. Или, ну совсем бесстыдно, сразу в шею, не забыв про губы. Когда ничего не предвещает беды, а рука Гука слегка давит на шоколадную дверь, оно возвращается. Всё оно: чувство, ощущение, внутри, снаружи; буквально в секунду пробежавшись по всем охваченным ранее местам и тут же сбегает в одну точку, сконцентрировав всё, что только можно прочувствовать. Пальцы становятся невесомыми, руки опускаются, а ноги подгибаются, когда чувство оставляет их. Чонгук забывает, как говорить и дышать, ещё и, вероятно, даже двигаться, когда видит это. Всё, что гуляло по его телу последний час, соединяется и отзывается прямо по чертовому члену, потому что это — Тэхён. Тэхён в белой рубашке, что струится по его бронзовому телу, от плеч, к бедрам, застегнутая лишь на пару пуговиц в самом низу и оголяя его грудь и ключицы. Это определённо рубашка Чонгука, хотя у Тэхёна и своих завалом. Гук сглатывает, когда осматривает его лицо. Он тонет в его горящих шоколадных глазах, вздрагивает, когда Ким приподнимает подбородок, вздыхая и проваливается сквозь все чертовы слои земли, когда видит его накрашенные губы. Его, Чонгуков, живот стягивает ужасной судорогой, выбивая весь воздух из легких, когда он скользит по пухлым, теперь, мать твою, матовым вишнёвым губам, чувствуя, как дрожат даже собственные ресницы. Тэхён приоткрывает рот и склоняет голову, а Чон, как марионетка, повторяет движения зеркально, с задержкой всего в секунду. Он не отводит не моргающего взгляда с губ старшего, так и замерев в дверном проёме. Тэхён медленно перебирает ногами по неприбранному одеялу, разводя их чуть в стороны и отстраняясь от спинки кровати, к которой прислонялся до этого. Его губы, за которыми всё еще пристально следит Чонгук, трогает лёгкая улыбка, что разгоняет по спине младшего мурашки. Ким чуть прикрывает глаза, подаваясь вперед и садясь ближе к краю. Слегка проводит нижней губой по верхней, и Гук громко сглатывает. Его дыхание учащается, пока тонкая рука Тэ поднимается вверх, к собственному лицу. Длинные пальцы очерчивают подбородок и прикасаются к уху, что украшает тонкая серебряная цепочка, подаренных Гуком серёг. А потом Тэ пробует взмахнуть пальцем вправо и довольно улыбается, когда голова Чона повторяет его движение. Прежде чем Чонгук успевает хоть немного привыкнуть, язык Тэхёна скользит между вишневых губ и до его ушей доносится кимов шёпот: — Добрый вечер, — разносится по его сознанию. — Папочка… У Чонгука сердце бьет в ушах, а рот открывается, и он заглушённо кашляет, пытаясь не задохнуться. Нижняя губа Тэхёна на секунду цепляется за его зубы, будто случайно, но Тэ улыбается крайне бесстыдно, так что это абсолютно точно не случайно. Он вновь ведёт пальцем, за которым Чонгук покорно следует. Это явно удовлетворяет старшего. Но Чон всё еще, не отрываясь, смотрит только на его губы, улавливая остальные действия лишь боковым зрением и следуя им совсем не осознанно. Тэхён переходит к действиям, когда вдоволь наслаждается застывшим младшим. Он глубоко, но тихо вздыхает, поднимая подбородок и выставляя шею. Его рука плавно меняет положение, а затем он загибает указательный палец, маня к себе Гука, за которым тот, безусловно, следует. Тэ останавливает его почти у самой кровати и указывает пальцем на пол. Младший приземляется на колени через мгновение и Ким абсолютно доволен таким повиновением. — Папочка устал? — еще тише, чем в прошлый раз, произносит он и придвигается ближе. — Тэ. — Да, папочка? — в ответ ему молчание, потому что Чонгука, кажется, хватило только на один звук. — Я позабочусь о тебе, папочка. Гука ведет с такой пугающей силой, будто его тащит за собой грузовик, по огромной и разбитой щебнеевой дороге. Тэхён смотрит на него сверху вниз, когда придвигается почти вплотную и опускает ноги рядом с чоновыми плечами. Он всё еще не позволяет взгляду младшего оторваться от накрашенных губ, а его пальцы осторожно ложатся на его шею, чуть надавливая сзади у самого позвоночника. Руки спускаются ниже, к воротнику рубашки и поднимают его, снова и снова проводя по горячей чонгуковой коже. Тэхён ослабляет галстук, но не снимает его, переходя к пуговицам, медленно их расстегивая. Ким тянет время будто в километры, пока медленно-медленно моргает и наблюдает, как напрягаются скулы Гука. Когда с парой верхних пуговиц покончено, он проводит пальцами по ключицам, почти не касаясь, так, что Чонгук ощущает скорее только тепло, чем реальную кожу старшего. Тэхён, верно, собирается дразнить его и дальше, плавно спускаясь вниз. Чонгук перехватывает его руку, осторожно сжимая запястье. Ким улыбается шире, когда младший, не отводя глаз, подносит его ладонь к губам и целует, водя ими по костяшкам и опаляя пальцы теплым дыханием. Глаза младшего становятся поглощающе тёмными, он перехватывает и вторую руку Тэ, мягко прижимая их к матрасу. Он осторожно гладит тыльную сторону его ладоней большими пальцами и придвигается к нему вплотную. Его взгляд, наконец, скользит выше, и остается на тэхёновых глазах. Чонгук наклоняется ближе, непрерывно смотря вверх, на Кима. Его дыхание оседает на оголенных бедрах старшего и через секунду он прижимается к коже губами, чуть скользя по ней. Его поцелуй долгий, непрерывный, но лёгкий и мягкий. Тэхён покрывается мурашками, а глаза блестят сквозь полумрак, направленные к чонгуковым. Чон перемещается по теплой коже, оставляя чуть влажные следы, холодящие, когда он оставляет их без собственного тепла. Чонгук знает, как на Тэхёна действуют прикосновения именно здесь. Но, по настоящему и по честному, наблюдать за лёгкими бликами, что мерцают у старшего в глазах и ощущать, как он напрягается от его губ, водящих по мягкой коже, в купе с этими чёртовыми губами, это всё, чистейшее наслаждение именно для Чонгука. Он готов кончить, только от всего этого. Тэхён останавливает его, вырывая руки из захвата младшего и приподнимая его лицо от собственных бёдер. Ким позволяет себе провести похолодевшими пальцами по губам Гука и прерывисто вздохнуть. Чонгук чувствует, как ноет всё ниже пояса, от ужаснейшего возбуждения и восторга, а еще от давно согнутых, в неудобном положении, ног. Тэ всё чувствует и понимает, теперь он тянет его на себя, заставляя осторожно подняться и встает вместе с ним. Старший умещает безвольные чонгуковы руки на своей талии и медленно меняет их местами, будто танцуя. Когда Чонгук остается спиной к кровати, Тэхён подается ближе, скользя руками по его плечам: — Папочке… — он чуть хрипит, сквозь свой тонкий и неуловимый шёпот, прямо Гуку на ухо. — Папочке нравятся мои губы? — Очень. — вырывается у Чона. — И папочка хочет почувствовать их? Чонгук задыхается желанием почувствовать их. Буквально плавится и сгорает в желании, коснуться и, наконец, поцеловать их. Накрашенные вишневой матовой помадой, четким контуром обогнувшие форму, прекрасные тэхёновы губы. Никогда за всю свою жизнь он не думал, что будет готов сделать всё, что угодно, чтобы провести по ним своими губами. Его сознание рисует, как на собственных губах тоже останется цвет, и он размажет его по тэхёновым. Всё, что угодно, Ким Тэхён, что бы… — Почувствовать их… Тэхён отстраняется. Он, вероятно, удовлетворён ответом. Чонгуку всё еще хочется сделать всё ради одного, даже самого короткого, поцелуя и он не замечает, когда Тэ мягко давит на его плечи, заставляя сесть. Его глаза направленны только на губы, и он остается податливой, утонувшей в вишневых грёзах, куклой. Ким следит за ним, садясь прямо меж разведенных ног, расстёгивает ремень и молнию. Чонгук всё еще отсутствует и совершенно бесконтрольно приподнимает бёдра, позволяя старшему стянуть одежду. Предмет его наблюдения — прекрасные и невероятные губы — растягивается в разбивающей сердце ухмылке, пока тэхёновы пальцы совсем развязывают его черный галстук. Краем сознания Гук начинает замечать это только после того, как Тэхён избавляет его и от рубашки, но мечты о касании к губам въедаются настолько глубоко, что не отпускают, пока Тэ не делает это. Он проводит носом у самой кромки черного белья, пока пальцы забираются под него. Чонгук заторможено натыкается на самодовольный и лукавый взгляд. В его глазах ужасно милое замешательство, граничащее с одолевающим желанием. Гук громко стонет лишь от маленького касания прохладных пальцев к его члену, но не может даже закрыть глаз всего на мгновение. Тэхён оттягивает резинку, волшебно взмахивает ресницами и нагибается, касаясь языком головки. У Гука перед глазами всё мутнеет, темнеет и тает, неизменными остаются лишь довольные глаза и потрясающе накрашенные губы, обхватывающие его член и скользящие по коже вниз. Его накатывает от ощущений и чувств, от взгляда Тэхёна, от красоты его глаз, от непередаваемости его губ, от касаний его языка к коже, от теплоты его рта, от вида его прекрасных вишневых. Вишневых и матовых губ. Чонгука ведет от того, как колет на кончиках пальцев и как бьёт в ушах пульс, скачущий от полного затишья до бесперебойного и такого быстрого. К его горлу подступает что-то сродни литературному «кому», когда он, не выдерживая, кончает и закатывает глаза от удовольствия, позволяя себе откинуться на матрас, к прохладным одеялам, впитывающим капли горячего пота с его спины. Его дыхание громкое и сбитое, но он даже не пытается его выровнять. Тэхёну требуется минута, прежде чем он оказывается нависающим над Чоном и усаживается на его бедра, прижимаясь к его телу своим. Дыхание у Гука обрывается, когда он видит вишневые губы, и цветные разводы вокруг них, но Тэхён еще никогда не был так прекрасен. Его ресницы дрожали, вздохи были тихими и быстрыми, глаза сияли огнями огромных мегаполисов, и губы растянуты в потрясающей счастливой улыбке. Чонгук не успевает насладиться видом такого старшего. Его руки сами притягивают его и он, наконец, целует его. До ужаса глубоко и жадно, кусая вишневые губы и утопая в своём хаотичном желании. Чонгук водит руками в его светлых волосах, переходит на смуглую кожу щёк так целует, что ни о чем другом не хочется мечтать. Тэхён мычит, жмётся ближе и стонет так, как Гуку и снится, верно, не могло. Он отрывается и проводит по собственным опухшим губам языком, ощущая на них тэхёнову помаду и улыбается самым довольным мужчиной на свете. — Пап-папочке хорошо? — давясь вздохами спрашивает Ким. Его грудь прижата к чонгуковой и его член трется о чонов тоже, но это пока не самое важное. Поэтому Чонгук просто тянется к его шее и кусает много-много раз, утопая в тэхёновых стонах и запахе его кожи. — Папочке прекрасно, — подыгрывает он и абсолютно бесстыдно обхватывает кимовы ягодицы руками. — Это было… — Это, — выделяет старший, — ещё не закончилось. Папочка. Но мы могли бы двигаться быстрее, назови папочка меня… — Делай со мной всё, что хочешь, — кивает Чонгук, рассматривая теперь уже совсем размазанную помаду у рта Тэхёна. — Малыш. Ким проводит языком по шее младшего уже в следующую секунду и Чонгук отдается в это ощущения с головой, закрывая глаза и поддаваясь на любые тэхёновы касания. Но он вздрагивает, когда старший принимает его в себя, садясь резко и до конца. Лишь по его улыбке, что растягивает окрашенную в розовый кожу, он всё понимает до самого конца. И единственное, что он не отдаёт в руки старшего, после сердца и тела, возможность снова и снова целовать его прямо сейчас.

***

— Просто. Просто скажи, как это пришло в твою голову? — просит Чонгук, когда прижимает Тэхёна к себе, носом утыкаясь в его слегка влажные волосы. — Я ходил в торговый центр, — зевая говорит он. — Девушка с баннера обещала: Ваш парень будет в восторге от этого цвета. — И ты просто пошёл и купил его? — Однозначно, — отвечает старший, просовывая руку под подушку и устраиваясь удобнее. — Ты в восторге от этого цвета, мой парень? — Я в восторге от тебя, Ким Тэхён. Однозначно в восторге от тебя.