Испытание Луки

      За окном мягкими хлопьями медленно падал снег, завораживая взгляд своими пируэтами. Ветра не было, и снежинки просто опускались на землю, влекомые неумолимым притяжением — неотвратимо, будто смирившись со своею участью. От плохо заделанного окна тянуло холодом, и Лука поджимал под себя босые ноги в тщетной попытке хоть немного согреться. Ночная рубашка давно стала ему коротка, но никто не дал ему новую, а попросить он не решался, боясь лишний раз привлечь к себе внимание в этот период временного затишья. Лучше уж так, одному, чем под прицелом чужих, жадных, насмешливых глаз, разглядывавших его, будто вещь. Лука едва слышно всхлипнул, низко опустил голову, уткнувшись лбом в согнутые колени, и крепко стиснул правой рукой висевший на шее медальон.       Мама не позволила бы ему сидеть вот так, полуголым, у окна, от которого сквозило. Она бы заметила, что рубашка ему коротка на добрых три ладони, при том что он совершенно не вырос из неё в плечах и груди. Мама никому не позволила бы наряжать его в те кошмарные тряпки и выставлять напоказ. Но она умерла шесть лет назад, даже не подозревая, в каком аду оставляет десятилетнего сына. А возможно, ей тоже было всё равно.       Из груди вырвался резкий рваный вздох, Лука рывком выпрямился и остервенело замотал головой, прогоняя непрошеные слезы. Плакать было ни за что нельзя, слёзы лишь распаляли их желания, и от этого становилось только хуже. Улыбка — вот беспроигрышное оружие, покорность — маска, позволявшая пережить то, что с ним происходило. Первый раз он сопротивлялся, кусался до крови, кричал, почти сорвав голос, и расплата оказалась страшной. Вернен сполна отыгрался на нём за прокушенную ладонь, так что даже Льюис сделал ему выволочку. Не то чтобы его возмутила жестокость, с которой брат наказал ненавистного отцовского бастарда. Нет, он просто не хотел потерять ценное имущество, на которое уже тогда строил далеко идущие планы. Не калечить и не оставлять не сходящих отметин — вот и всё, чего он потребовал. В остальном можно было делать что угодно. И Вернен с воодушевлением принялся за дело. А потом Луку первый раз представили гостю…       Род Розен, к которому некоторым образом относился и сам Лука, не отличался древностью или благородством происхождения. Ещё его прадед был простым купцом, снискавшим расположение духов удачи, сумевшим купить земли, титул, но не уважение. На таких, как он, смотрели свысока, с пренебрежением, и даже самый захудалый провинциальный барон только от полного отчаяния выдал бы дочь за его сыновей. Рыбный дворянин — так называли их в народе, поминая того, кто первым сумел получить титул не по праву рождения, а за деньги, вырученные торговлей рыбой. Постыдное, унизительное прозвище. Другого это осознание сломило бы, но Вильям Розен был человеком, не привыкшим опускать руки. То, что не давалось просто так, всегда можно было купить, считал он. То, что нельзя купить, можно было украсть. А то, что было надёжно защищено от кражи, можно было взять шантажом и угрозами. Эти нехитрые идеи он намертво вбил в головы и сыновьям. Вскоре старший из них — Маркус — довольно удачно женился на дочери тогдашней фаворитки короля, что открыло ему путь ко двору, а младший — Робер — поступил на военную службу, а через несколько лет вернулся домой с женой — светловолосой, белокожей и синеглазой красавицей из далёкого северного гарнизона. Тонкая и гибкая, как ивовая ветвь, Равина отличалась весёлым нравом, с её лица никогда не сходила улыбка, а голос, казалось, обладал чудодейственной магией, способной унести любую печаль и тревогу. Маркус к тому времени уже овдовел, и потому никто не удивился, когда девушка взяла на себя заботу о трёх его сыновьях, отчаянно нуждавшихся в материнском внимании. О том же, что случилось далее, слуги рассказывали неохотно, шёпотом и оглядываясь по сторонам.       — Охоту они оба любили, — услышал как-то Лука разговор на кухне, куда втихаря пробрался, чтобы утащить хлеба. Он сумел прошмыгнуть мимо кухарки, но наткнулся на непреодолимую преграду в виде двух поломоек, полностью увлечённых разговором и забывших о своих обязанностях. — Старший господин Маркус да младший господин Робер. А тут как раз у второго и день рождения был. Так хозяин и решил брата порадовать, организовал охоту на кабана. Только вот что там произошло, толком никто и не знает. Вроде как ошибся господин Робер, отстал от всех да заблудился в лесу. А там медведь…       — Ужас какой! — вытаращилась на неё вторая поломойка, девушка лет шестнадцати на вид. — Такое несчастье!       — Кому несчастье, а кому и удача, — поджала губы старшая и, отвернувшись, некоторое время молчала, очевидно прикидывая, стоит ли продолжать разговор. — Только вот младшего хозяина ещё не похоронили даже, а барон его вдову к себе в спальню потащил. Только я тебе об этом ничего не говорила, — спохватилась она, заметив ошеломлённый взгляд девушки. — Что ты застыла, три давай! Ишь, уши развесила!       — Да тру я, тру! — отмахнулась та, а потом подёргала товарку за рукав. — А дальше-то что? Ну, расскажи же!       — Да и ничего, — с досадой протянула женщина, очевидно, уже жалея, что завела этот разговор. — Она сбежать пыталась, да не тут-то было. Следили за ней, как за королевской особой. А потом она понесла. Мальчишка весь в неё уродился: кожа прозрачная, глаза синие. Волосы только от отца взял, чёрная масть. И характером в неё — тихий да улыбчивый. Только вот она уже почти не улыбалась. А потом хозяин наш возьми да и умри. Сердце прихватило, да прямо в спальне и помер. А потом и её не стало.       — Тоже сердце? — удивилась девушка, и взгляд её подруги помрачнел.       — Да кто знает… — пробормотала она и яростнее принялась возить тряпкой по полу. — Только вот крови в комнате было столько, что всю ночь отмывали…       Последних её слов Лука уже не слышал: он едва успел скрыться за углом, прежде чем его вывернуло наизнанку сухим болезненным спазмом.       — …Лука! Господин Лука!       Лука поднял голову, выныривая из воспоминаний, и обнаружил, что перед ним стоит слуга, тщетно пытаясь дозваться.       — Господин Лука, — продолжил тот, поняв, что его наконец заметили. — Вас зовёт господин Вернен, он сказал, что это срочно. Вам надо одеться.       — Одеться? — повторил Лука, и его лицо, до этого казавшееся безжизненной маской, постепенно обрело краски и подвижность. Он улыбнулся, закинул руки за голову и потянулся, до предела выгнув спину, а потом снова выпрямился гибким слитным движением, разом став похожим на только что проснувшегося кота. — У брата Вернена сегодня гость, верно?       — Граф Шернен, — подтвердил его догадку слуга и протянул руку, собираясь снять с него ночную рубашку. Лука молниеносно перехватил его за запястье и прижал открытой ладонью к своей груди. А потом медленно подался вперёд, пока между их лицами почти не осталось расстояния.       — И чего ты ждёшь, Герман? — выдохнул он прямо в расширившиеся от изумления глаза. — Где моя одежда?       — Сейчас, сейчас, — засуетился тот, но прежде чем он успел отвернуться, Лука заметил на его лице всю ту же хорошо знакомую гримасу похоти, уродливой маской исказившую черты. Губы против воли тронула довольная улыбка.       «Ты тоже на моём крючке, — думал он, пока Герман помогал ему одеться, то и дело будто невзначай касаясь оголённой кожи. — Ты будешь есть с моих рук, как Вернен, как этот поганый граф и остальные. Это не я ваша игрушка, это вы становитесь моими с потрохами, как только начинаете вожделеть. И когда-нибудь я докажу вам это…»       Он с силой ударил Германа по руке, когда тот завязывал ему пояс, и, насладившись мимолетной вспышкой страха, промелькнувшей в его глазах, шагнул вперёд.       — Хватит терять время, — капризным тоном протянул он и откинул волосы назад, так что они укутали плечи густой чёрной волной. — Граф наверняка уже заждался…