Монстр

      Утро пробралось в комнату шаловливым солнечным лучом сквозь неплотно прикрытые ставни. Кион морщился, пытался забраться под одеяло с головой, но ему тут же становилось душно, поэтому пришлось высовывать нос наружу. Вставать было лень, хотя он и знал, что всё равно придётся, и тщетно пытался урвать последние мгновения такого сладкого утреннего сна. Проклятое солнце, и почему он забыл плотно закрыть ставни?       — Вставай, — его осторожно потрясли за плечо, и Кион, с трудом сдержав не подобающий мужчине испуганный вскрик, распахнул глаза.       — Мама! — выдохнул он, унимая сбившееся дыхание. — Я просил не делать так больше! Ты ходишь, как лесной дух!       — Леший топочет гораздо громче меня, — женщина звонко расхохоталась и запустила тонкие пальцы во встрёпанные со сна чёрные волосы сына. Кион в притворном недовольстве дёрнул головой, стыдясь этой нехитрой ласки, и она снова рассмеялась. — Вставай, горюшко. Опять ночью через окно шастал. Вот погоди, добродишься по ночам.       — Я не… — начал было оправдываться Кион, а потом, глянув в искрящиеся лукавством глаза матери, обречённо понурил голову. — Прости. Завтра Хара́м, мы искали место…       — Знаю, — кивнула та и коротко, на одно единственное мгновение, прижала его голову к своей груди. На Киона дохнуло терпким запахом трав — тёплым, родным, знакомым — и он по-детски наморщил нос. Мать легонько толкнула его в плечо, а потом, обняв ладонями щёки, заставила поднять голову и посмотреть себе в глаза.       — Будь осторожен, — сказала она, и на её красивом, всё ещё молодом лице пролегли тревожные тени. — Ты не должен никому доверять, даже Эвине. Никто не должен знать. Никто. Понимаешь?       Хорошее настроение как рукой сняло. Кион почувствовал, как поднимается внутри привычная злость и раздражение, и отстранился от матери, спрятав лицо за длинной чёлкой.       — Понимаю, — сухо ответил он и сел, свесив ноги с постели. — Будь как все, не выделяйся, не лезь на рожон. Мама, ты твердишь мне это восемнадцать лет. Даже такой болван, как я, уже запомнил.       — Кион, — вздохнула мать и протянула было руку, но передумала и бессильно уронила её себе на колени. — Если ты выдашь себя, то тебе конец. Таким, как мы, здесь одна дорога — на костёр. Ты знаешь это, но всё равно рискуешь. Зачем ты извалял в пыли сына старосты? Он и так не очень благоволит нам.       — Ты потчуешь травами его жену! — с вновь разбуженной застарелой злостью напомнил Кион. Он резко поднялся на ноги и принялся с остервенением натягивать на себя холщовые домашние штаны и рубаху. — Без них она не протянула бы и года! И не столько без этих трав, сколько…       — Замолчи! — мать, белее мела, поднялась на ноги, и Кион попятился под её взглядом. Высокая, изящная, как в молодости, её фигура источала силу и властность, перед которыми пасовал даже всемогущий староста. — Ты погубишь нас обоих, Кион! Не смей никогда произносить это вслух!       — …сколько без твоей магии, — упрямо закончил Кион и охнул от боли, когда лёгкая тонкая рука отвесила ему внушительную оплеуху. От неожиданности он выронил на пол так и не надетую рубаху и прижал руку к запылавшей щеке. — Мама…       — Оденешься — помоги мне в огороде, — холодно отчеканила она, пригладив выбившуюся из-под платка прядь волос. Её руки едва заметно подрагивали, но глаза смотрели спокойно и решительно. — Нужно собрать травы, пока не пошли дожди. И сегодня вечером ты будешь мне нужен дома.       — Мама, но мы должны пойти в лес! — возмущённо напомнил Кион, забыв даже о пощёчине. — Сегодня священная ночь, ночь гаданий! Мы с Эвиной хотим пожениться и договорились вместе пустить венок! Мама!       — Ты остаешься дома, Кион, — отрезала та и отвернулась. — Это… плохая ночь для таких, как мы. Границы стираются, силы бушуют. Недалеко и до беды.       — Можно подумать, сейчас всё прекрасно, — зло выплюнул Кион, и мать повернулась на его голос. — Мы живём в захолустье, прячемся, не смея поднять голову, словно какие-то уроды, выродки! Шарахаемся от каждой тени, пресмыкаемся перед разжиревшим старостой и его ублюдком-сынком. А могли бы…       Он сам прервал себя на полуслове, заметив, как внезапно потухли глаза матери, а в уголке её рта залегла глубокая горестная складка.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — устало произнесла она. — Мы не похожи на остальных. И такие, как мы, принесли в эти земли много бед. Поэтому нас боятся. Наш дар опасен и непредсказуем, он проклят. Моя мать научила меня только врачеванию, да и его можно использовать очень осторожно. Я так надеялась, что ты родишься чистым. Твой отец был обыкновенным человеком, я верила, что проклятие прервётся на мне, но… Мне жаль, Кион.       — Да, — глухо отозвался тот и нагнулся, поднимая с пола рубаху. — Мне тоже жаль, что я родился уродом.       Когда он выпрямился, матери в комнате уже не было. Кион, не торопясь, оделся, пригладил волосы и, воровато оглянувшись, приподнял набитый соломой матрас. Под ним, в потёртом и засаленном от времени мешке, лежало его самое большое сокровище: книги, доставшиеся от бабки. Мать убила бы его, обнаружь она этот тайник, но у неё, к счастью, не было привычки лазать по его вещам. Кион быстро извлёк из мешка нужную книгу, понадёжнее задвинул вглубь остальные и аккуратно прикрыл матрасом. Потом бережно, как величайшую драгоценность, спрятал её под поясом рубахи и решительным шагом направился вон из комнаты. Возможно, его дар и был проклятием, но даже врага стоило узнать поближе. Особенно врага. Жить, как мать, в вечном страхе, Кион не собирался.       Харам знаменовал собой середину лета. Считалось, что в эту ночь будущее приоткрывает свои тайны, поэтому все от мала до велика принимались гадать. Кто на специальных камешках, кто на куриных перьях, а кто — как собирался Кион — на помолвочных венках. Они уже и венки приготовили, и место присмотрели, откуда их удобнее пускать, а заодно и натащили хворосту на общую поляну. Сегодня ночью в поселении не останется никого старше шестнадцати и моложе двадцати, все они соберутся на большой поляне за Кривой горой. Там будет и Эраст, и Эвина, и Келлен! Кион остервенело дёрнул на себя несчастную траву и, не рассчитав, выдернул её с корнем вместо того, чтобы оборвать цветок.       — Проклятье! — негромко ругнулся он и незаметно попытался прикопать её обратно, пока не увидела мать. Он поднял голову, огляделся и, убедившись, что та занята своей грядкой, вздохнул с облегчением. Напрасно.       — Ветренник не приживается, если его выдернуть, — не оборачиваясь, произнесла мать и аккуратно срезала несколько крупных, испещрённых жилками листьев. — А воткнёшь обратно в землю — засохнет сам и соседние побеги погубит. Выброси его.       — Прости, — виновато пробормотал Кион, знавший, как трепетно мать относится к своим травам. Он снова выковырял злополучное растение и бросил его в кучу к сорнякам, а затем выпрямился и прогнулся, разминая затёкшие от сидения на корточках мышцы.       — Пользы от тебя никакой, — усмехнулась мать, оглядев скудные результаты его трудов. — Иди уж, знаю, что на месте не сидится.       — Я завтра всё прополю! — обрадованно встрепенулся Кион, почувствовав сладкий запах свободы. — Клянусь! Чем хочешь клянусь!       — Завтра и увидим, — рассмеялась она и с притворной сердитостью махнула рукой. — Иди давай, пока я не передумала. И извинись перед сыном старосты!       «Вот ещё!» — подумал Кион, но благоразумно решил оставить своё возмущение при себе. В конце концов, может они и не увидятся сегодня вовсе, а там все и забудут это досадное недоразумение. О том, что Та́рлек отличается чрезвычайной злопамятностью и уж точно не позволит спустить на тормозах давешний позор, он предпочитал не думать. Сегодня ночью они с Эвиной должны были пускать по реке помолвочные венки — только это и занимало его мысли.       Он поспешно кивнул, поняв, что мать всё ещё ожидает ответа, а потом шагнул к ней и бережно поцеловал в подставленную щёку. И почти вприпрыжку, едва не сгорая от нетерпения, бросился обратно в дом — мыться и переодеваться. Припрятанную с утра книгу он, подумав, всё-таки взял с собой, рассудив, что время почитать у него найдётся. А перед возвращением в селение он спрячет её в своём тайном месте, подальше от чужих глаз. В одном он был согласен с матерью — не стоило лишний раз лезть на рожон.       Их дом стоял на окраине селения, а само оно — на северной границе огромного королевства Элголор, в столь отдалённой глуши, что новости из столицы шли сюда месяцами. Здесь было тихо и спокойно, с одной стороны селения возвышалась Кривая гора, с другой — расстилалось Эйлад-озеро, такое огромное, что даже в ясную погоду его противоположного берега было не видать. За озером проживали соседи — дикие северные народы, земледелию предпочитавшие охоту и грабежи, но в последние годы распробовавшие и мирную торговлю. Они приплывали по осени, покупали металл и зерно, расплачивались звериными шкурами и узорчатой резной посудой. Они были высокие, светловолосые, плечистые, и Киона не один и не два раза посещала мысль спросить у них, как на их земле относятся к колдунам? В последний приезд северян вопрос буквально вертелся у него на языке, но рядом сновал вездесущий шумный Келлен, Эвина дёргала за руку, будто невзначай показывая ожерелье из сиявших золотыми искрами камней, да староста с сынком важно выступали перед главным из прибывших купцов. Тарлек, заметив его, тут же задрал нос, презрительно скривил губы и ещё больше надул щеки.       «Не лопни, индюк, — мысленно плюнул Кион, но подходить не стал. Вот ещё…»       Быть может, если бы тогда он не упустил свой шанс, всё сложилось бы в итоге по-другому. Но Эвина слишком крепко цеплялась за руку, а Тарлек смотрел слишком подозрительно, да и северянин показался чересчур грубым, неотёсанным и пугающим, поэтому Кион решил не рисковать. И вот уже год жалел об этом.              До нужного места он добрался без приключений, никого по дороге не встретив. Его убежище представляло собой шалаш, собранный из толстых прочных прутьев, древесина которых не боялась влаги. Он строил его долго — почти всё лето, даже в свои тогдашние десять лет понимая, что делать нужно на совесть. Прутья связывались между собой гибкими ветками кустарника, а потом промазывались глиной — от дождя и снега. В середине крышу подпирало широкое полено, пол Кион выстлал сухим сеном и утащенными из дома старыми покрывалами. С тех пор шалаш почти не изменился, разве что одеяла пришлось принести новые, да кое-где подновить отколовшуюся глину. Кион любил это место. С него открывался красивый вид на Эйлад-озеро, а Кривая гора защищала его от ветра. Лес здесь был по-особому тих, а небо казалось ближе, чем где-либо ещё. Здесь хорошо отдыхалось, думалось, читалось… Кион бросил взгляд вокруг и, удовлетворённый увиденным, нырнул внутрь шалаша. Там, устроившись поудобнее, он наконец достал книгу и открыл на той странице, где остановился ранее.       «Воздух, — прочитал он, с трудом разбирая слова, написанные витиеватым, заковыристым почерком и выцветшие от времени, — есть переменчивая стихия, сложная в управлении и понимании. На первый взгляд трудно представить, что можно контролировать нечто настолько бесплотное, но в этом и кроется секрет. Ки здесь требуется гораздо меньше, чем, например, при управлении огнём, однако пользоваться ею нужно аккуратнее, легче и изящнее». Попробуем…       Кион сделал глубокий вдох и закрыл глаза, привычно очищая разум. Это было первым упражнением, которое он освоил, и с тех пор все свои занятия начинал именно с него. Оно позволяло сосредоточиться, избавиться от лишних мыслей и тревог, а сегодня их скопилось больше обычного. Затем он потёр ладони, разогревая, и сел, поджав под себя ноги и выпрямив спину. В груди привычно встрепенулось тепло, растекаясь по рукам и сосредотачиваясь в кончиках пальцев. Своё тело Кион изучил очень давно, активировав и настроив все энергетические потоки — ки, как их называли в бабкиной книге. Там подробно, шаг за шагом расписывалось, как это нужно делать, и Кион был бесконечно благодарен старухе, которую никогда не видел, за то, что та скрупулёзно записывала такие редкие и опасные нынче знания. Словно знала, что они пригодятся какому-нибудь самоучке, решившему на свой страх и риск изучить запретную науку. Словно предвидела, что её внук родится монстром…       Ладоням сделалось нестерпимо горячо, и Кион мотнул головой, прогоняя неуместные мысли.       «Мать убила бы меня, узнай она, чем я занимаюсь, — пронеслось в голове. — А Эвина… Сможет ли она принять меня… таким?»       В лицо дохнул порыв ветра. Кион открыл глаза и с затаённым восторгом посмотрел на вьющийся у самого пола маленький тонкий смерч. Он кружился, поднимая в воздух мелкие соломинки и песчинки, а потом подпрыгнул и развеялся, оставив после себя лишь облачко пыли. Тут же нестерпимо засвербило в носу, Кион оглушительно чихнул и тихо рассмеялся.       «Она любит меня, — подумал он, создавая новый вихрь — на этот раз чуть-чуть побольше. — Она меня примет. Ведь согласилась же она стать моей женой, верно?»       За занятиями незаметно минуло несколько часов. За это время Кион наловчился менять направление вращения вихря и удерживать его в течении десяти минут. Сил и сосредоточенности это действительно требовало немало. Вскоре у него заслезились глаза, руки начали подрагивать, а виски заломило с такой силой, что он решил остановиться. Кион отложил книгу, поднялся на ноги и потянулся, до хруста выгибая спину. Сделал пару наклонов и приседаний, разминая затёкшие мышцы, а потом методично прошёлся по узловым точкам собственного ки, выправляя сбившиеся потоки. К концу процедуры он почувствовал себя гораздо лучше, только вот нестерпимо захотелось есть. Если бы он собирался остаться здесь на весь день, то непременно прихватил бы с собой провиант, но они договорились встретиться с Эвиной у церкви и вместе отправиться к реке. Там, на площади, стояла и кондитерская лавка, где продавались восхитительные булочки и пирожки. При одной мысли о них у Киона потекла слюна. Он сунул руку в карман, достал несколько потёртых монет и улыбнулся. Целых десять элов — хватит и на пирожки, и на узорный пряник для Эвины. А потом…       Преисполненный самых радужных надежд, Кион спрятал книгу в жестяную шкатулку, хранившуюся под покрывалом, и со всех ног поспешил обратно в деревню.       Солнце давно перевалило точку зенита и всё больше склонялось к Кривой горе, почти цепляя краешком верхушки деревьев, растущих на её склонах. Небо заволокли тончайшие лёгкие облака, так что оно в некоторых местах казалось будто выцветшим, линялым, и лишь кое-где в прорехах проглядывала изумительная синь. По дороге Кион сорвал несколько ярко-алых цветков и наложил на них простенькое заклинание, позволяющее им дольше сохранять свежесть и красоту. Он научился ему, подготавливая к продаже выращенные матерью травы, и теперь пользовался, чтобы произвести впечатление на Эвину. Он слышал, как она хвасталась подругам тем, как долго не вянут подаренные ей цветы. При мысли о девушке у него потеплело на душе, и он, задумавшись, даже не заметил, как добрался до деревни и направился к Площади.       Площадь в их деревне была всего одна. От неё реками и ручейками разбегались во все стороны извилистые улочки, и чем дальше от центра — тем проще и приземистее становились дома. По краям Площади друг напротив друга располагались церковь и жилище старосты, словно напоминая жителям о том, кто здесь всем заправляет. Посередине оставалось место для воскресного базара или для всеобщих сходок, когда случалось что-то, выходящее за рамки повседневной жизни. Чуть поодаль находилась лавка булочника, в которую спешил Кион, а прямо за ней — дом Эвины. Мать Эвины — Кара — устроила в пристройке на заднем дворе что-то вроде школы, где учила детей азам письма и счёта, отец был лекарем и снискал среди людей немалый почёт и уважение. Он закупал у матери Киона целебные травы и настои, и только это позволяло их семье хоть как-то сводить концы с концами. И давало призрачный шанс, что брак Эвины и Киона будет благословлён.       Подальше, на тракте, проходящем через всё поселение, стоял постоялый двор, откуда вкусно пахло жарящимся мясом и доносился оживлённый гул голосов. Кион обошёл его стороной — слишком велик был риск нарваться на Тарлека, а стычки сегодня в его планы не входили. Создатель, однако, оказался не на его стороне.       — Смотрите, кто пожаловал! — догнал его в спину насмешливый голос, и Кион, скрипнув зубами от злости, прибавил шаг, крепко помня наказ матери не ввязываться в неприятности. Напрасно: дорогу ему преградили Рассиль и Виз, вечные подпевалы капризного и избалованного сыночка старосты. На их лицах играли торжествующие усмешки, и весь вид говорил о том, что так просто они свою жертву не отпустят. Кион остановился, развернулся вполоборота, спиной к забору, чтобы не терять никого из виду, и покачал головой.       — Вам так понравилось, как я вас разукрасил? — с нарочитым простодушием поинтересовался он, и глаза Тарлека сузились от злости. — Вернулись за добавкой?       — Ты не очень-то храбрись, — нахмурился Виз и продемонстрировал ему самодельный кастет из обёрнутого вокруг ладони ремня. — Дружки твои сегодня заняты, так что помощи не жди.       — Жирно вам будет ещё и друзей привлекать, — ухмыльнулся Кион, наслаждаясь их перекосившимися рожами. — Сам справлюсь, не впервой.       Краем глаза он отметил, что на улочке собирается народ поглазеть на драку, и мысленно попросил прощения у матери. Видит Создатель, он не нарывался на стычку, но отступать было не в его правилах. Кион не лукавил, он легко мог справиться с ними всеми, но для этого пришлось бы прибегнуть к магии. Что за невезуха?       Тарлек не спеша подошёл ближе, остановился аккурат на расстоянии вытянутой руки, обдав Киона запахом табака и пива. Плохо. Он и обычно-то не отличался терпимостью и благоразумием, а уж пьяный и вовсе терял все тормоза. Кион повёл плечами, разминая мышцы, а потом резко шагнул в сторону, уклоняясь от удара. Кулак Рассиля просвистел в ладони от его уха, и в ту же секунду сорвался с места Тарлек.       Бедро пронзила острая боль, но Кион устоял на ногах. Он стремительно развернулся, двинул локтем в подставленный бок, и кто-то из толпы одобрительно засвистел, поощряя драчунов. Кион ухватил Тарлека за плечо, развернул к себе спиной и сильно пнул под колено, заставив упасть на землю. Тот взвыл от боли, лягнулся, удачно попав в лодыжку, а потом извернулся всем телом и вырвался из захвата.       — Отродье! — поднимаясь на ноги, выплюнул он. Его глаза сверкали от злости, рубаха сбилась и выпросталась из-под пояса, открывая рыхлый живот, жидкие мышиные волосы стояли дыбом. — Ты и тварь, что тебя родила, вы оба пойдёте на костёр! Колдовские выродки!       У Киона потемнело в глазах. Их с матерью в селении недолюбливали, смутно подозревая в них инаковость, но доказательств не было, а знания Сувифи спасли немало жизней. Их побаивались, но терпели, и лишь Тарлек с прихвостнями проявляли неприкрытую вражду. Сколько Кион себя помнил, они постоянно схлёстывались по поводу и без, ещё с тех пор, когда мать Эвины учила их обоих грамоте. Тарлек был напыщен, самоуверен, избалован, считал всех остальных людьми второго сорта, и оборванный, вечно измазанный землёй мальчишка был ему словно бельмо на глазу. Он сразу, каким-то звериным чутьем заподозрил в Кионе неладное, и только граничащая с трусостью осторожность Сувифи спасала их обоих от публичной расправы.       Виз презрительно рассмеялся.       — Раз, два, три — ведьма на костре гори, — визгливо продекламировал он детскую считалку. — А на счёт четыре, пять — колдуна сожжём опять! Шесть, семь, восемь — дров в костёр с лихвой подбросим. Девять, десять, посмотри — хорошо костер горит!       Ладоням стало горячо. Ки толкнулась в грудь, растекаясь по венам, сосредотачиваясь на кончиках пальцев и в костяшках кулаков. От выпада Виза Кион уклонился легко, играючи поднырнув под его руку, и от души впечатал кулак ему в живот. Виз сдавленно хрюкнул и рухнул как подкошенный, обхватив себя руками. Кион развернулся к Рассилю, и на его лице, похоже, отразилось нечто такое, что тот попятился. Тарлек, не чуя опасности, бросился было вперед, но Кион хлёстко ударил его в лицо, одновременно запустив под ноги маленький, но очень мощный вихрь. Магия слушалась его беспрекословно, ки текла легко, стремительно, позволяя слышать и видеть больше, чем дано обычному человеку. Кион не сдерживался. Отдача от удара пронзила локоть острой болью, но ему было наплевать. Больше всего на свете он хотел стереть с ненавистного лица самодовольное выражение, и это ему удалось. Тарлек нелепо взмахнул руками, плюхнулся на задницу прямо в грязь и зажал разбитый нос ладонью, пытаясь остановить текущую кровь. Его глаза расширились от ужаса, а Рассиль, здраво рассудив, что Создатель сегодня обделил его удачей, развернулся и бросился наутёк, преследуемый улюлюканием зевак. Кион, не помня себя от ярости, навис над Тарлеком, и в этот момент его крепко схватили за плечи.       — Хватит! Остановись, Кион! Будет уже! Эй!       Кион отмахнулся не глядя и снова занес кулак, но его руку перехватили, заломив за спину.       — Прекрати! — одёрнул его резкий окрик, и Кион, опомнившись, обернулся к повисшему на нём Эрасту. Друг смотрел на него с тревогой и затаённым страхом. — Хватит с него!       — Проваливай, пока цел, — поддержал его вставший с другой стороны Келлен, обращаясь к побледневшему как мел Тарлеку. — И придурка своего забери, — кивнул он на Виза.       Кион, выпрямившись и разжав сведённые судорогой кулаки, молча наблюдал, как Тарлек, пошатываясь, поднялся на ноги и, вытирая залившую подбородок кровь, побрёл к дому. Виз, затравленно оглядываясь, затрусил следом, отшатнувшись от подошедшей к компании Эвины. Тарлек, заметив её, оглянулся и бросил на Киона ненавидящий взгляд.       — Не видать тебе здесь житья, отродье, — процедил он и бросился наутёк, когда Келлен сделал резкое движение в его сторону. Кион со свистом выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.       — Придурок! — крикнул ему вслед Эраст и победно стукнулся кулаками с Келленом. — Впредь наука, пусть не суётся! Привет! — поздоровался он с Эвиной. Та, проигнорировав приветствие, подошла к Киону, обхватила его руку своими и с тревогой заглянула в глаза.       — Чего он к тебе пристал? — с досадой сказала она, осторожно погладив его ладонь большими пальцами. — Не обращай внимания, мало ли что злой язык брешет. Только дурак может подумать, что ты и твоя мать — маги. Глупости всё это! Отец говорит, что такой травницы днём с огнем не сыскать. Ничего вам староста не сделает.       Кион молча сжал её руку в знак благодарности. Ки всё ещё бушевала в нём, требуя выхода, и он боялся даже вздохнуть, чтобы не выпустить её наружу. Келлен сильно хлопнул его по плечу.       — Точно, — подтвердил он. — Нормальные вы, головой ручаюсь. Мы сколько с тобой знакомы? Всю жизнь?       — О да, это, конечно, много, — рассмеялся Эраст и приобнял Эвину за плечи. — Старики мы все тут, дряхлые-предряхлые!       — Тьфу, дурак! — притворно рассердилась та и скинула его руку. — Ой, я же тут припасла!       Она сдёрнула с плеч походный мешок и, порывшись в нём, извлекла оттуда вкусно пахнущий свёрток и каравай хлеба. Эраст восхищённо присвистнул.       — К нам снизошёл сам Создатель со своими дарами! О, прекраснейшая, а чего-нибудь горячительного к этой роскоши у тебя не найдётся?       Эвина с деланным недовольством поджала губы и осуждающе покачала головой, а потом, прыснув со смеху, украдкой показала ему запечатанную бутылку вина в своём мешке. Эраст уважительно округлил глаза и одобрительно причмокнул губами.       — Ну и чего мы ждём? — нетерпеливо поинтересовался Келлен, сверкая глазами. — Еда сама себя не съест!       — Ты как? — тихо поинтересовалась Эвина, снова беря Киона за руку. Тот сделал глубокий вдох и кивнул.       — Нога болит, — признался он, и девушка улыбнулась. — А так… Собака лает, ветер носит. А тут даже не собака, просто… дурак завистливый.       Эвина приподнялась на цыпочки и, не обращая ни на кого внимания, легко чмокнула его в губы. Келлен сдержанно кашлянул.       — Если вы закончили, — занудным тоном произнёс он, — то, может, мы пойдём уже?       И Кион от всей души показал ему неприличный жест, вызвав у остальных неудержимый хохот.       Несмотря на внешнюю беспечность, всю дорогу до поляны Кион чувствовал себя не в своей тарелке. Его потряхивало, вело, он то и дело упускал нить разговора, отвечал невпопад и нескладно. Эвина крепко держала его за руку, но это нисколько не помогало сосредоточиться. Вместе с ними увязалось ещё несколько парней и девчонок, видевших драку и теперь поглядывавших на Киона с неприкрытым уважением. В другое время это ему польстило бы, но сейчас он почти ничего вокруг не замечал, погружённый в свои невесёлые мысли.       Наверняка слух о драке уже дошёл до матери. Наверняка староста не спустит с рук расквашенный нос своего сыночка. Что б он сдох, этот Тарлек, в самом деле! Кион представил себе мир без заносчивого самоуверенного выскочки, и едва не улыбнулся — таким заманчивым он показался. Может, ему повезёт, и Тарлек загнётся от кровотечения? Кион мысленно испустил тяжелый вздох: такие обычно живут долго и припеваючи, изрядно портя существование остальным. Закон бытия, не иначе. Вот его отец, хороший, добрый человек, не дожил и до тридцати, а проклятый староста коптит небо уже пятый десяток. Несправедливо.       — Что? — переспросила Эвина, заглянув ему в глаза, и Кион непонимающе уставился на девушку. — Что ты там бормочешь про себя? Слишком крепко получил по голове?       — Я… — растерялся тот, не зная, что ответить, а потом огляделся по сторонам. — Мы уже пришли! Эй, я голоден как волк, давайте уже перекусим чем-нибудь!       «Чем-нибудь» оказался сочный, хорошо прожаренный окорок, который Эвина прикупила в трактире. Келлен, громко воздав хвалу милостивым Небесам, разрезал его на равные части, потом отчекрыжил четыре ломтя хлеба и раздал друзьям. Кругом собирались другие компании, побольше и поменьше, кто-то держался особняком, а кто-то переходил от одной группы к другой, здороваясь и приветствуя знакомых. В центре запалили огромный костёр из запасённых заранее дров, и его отблески плясали на лицах, как огромные рыжие мотыльки. Солнце стремительно скатывалось за деревья, в лес вкрадывались, вползали сумерки, стирая краски и превращая всё в однотонные серые тени. Высокий девичий голос затянул протяжную песню, её подхватили ещё несколько голосов, и она потекла над поляной переливчатой нежной мелодией. Кион почувствовал, как его наконец отпускает тревога. Ночная прохлада остужала ещё не выветрившуюся горячность крови и успокаивала разум. Эвина привалилась виском к его плечу, и Кион почувствовал к ней нестерпимую нежность. Он осторожно обнял её, придерживая за локоть, и привлек к себе — такую хрупкую, такую доверчивую, что это вызывало неодолимое желание оберегать и охранять. Эвина подняла голову и, лукаво улыбнувшись, скосила взгляд в сторону реки. Венки! Он почти забыл о них, а ведь теперь самое время!       Кион быстро оглянулся по сторонам. Все были заняты своими делами, и на них никто не обращал внимания. Келлен и Эраст шумно делили остатки вина, кто-то танцевал у костра под задорную весёлую песню, кто-то, как и они сами, разбился по парочкам ближе к краю поляны и совершенно потерял интерес к происходящему. Кион поднялся на ноги и, приложив палец к губам, протянул руку Эвине, помогая встать. Та тихонечко прыснула, вложила тоненькие пальцы в его ладонь, и через минуту они уже скрылись в темноте подальше от чужих глаз.       Ночь легла на их плечи тяжёлым покрывалом, отсекая от остального мира. Едва они вступили в лес, как свет костра за спиной погас, стихли голоса и другие звуки. Кион сделал шаг, другой, увлекая за собой Эвину, а потом они оба, переглянувшись, побежали, едва разбирая в темноте дорогу. Их вело не зрение — чутьё, выработавшееся у любого, кто с детства привык гулять по этим лесам. Под ноги подворачивались корни и ветки, но они ни разу не оступились, уверенно скользя сквозь чащу. И остановились лишь у излучины реки, вытекавшей из Эйлад-озера. Здесь берег спускался к воде, образуя небольшой и очень уютный пляж. Это место они нашли ещё прошлым летом и с тех пор частенько использовали его для встреч. Эвина отпустила его руку, подошла к склонившемуся над водой дереву и сняла с веток припасённые вчера венки. Один — поменьше — она протянула Киону, второй оставила себе.       — Как цветы в этом венке сплетены вместе, — сказала она, надевая свой венок на голову Киона, — так и наши жизни будут соединены с этой минуты и навсегда.       — Как цветы в этом венке увянут в одно время, — произнёс тот и в свою очередь водрузил венок на волосы девушке, — так и мы состаримся и умрём вместе. Да будет так.       — Да будет так, — эхом откликнулась Эвина и, привстав на цыпочки, поцеловала его. Её дыхание щекоткой обдало губы, и Кион потянулся к ней всем телом, но девушка, рассмеявшись, выскользнула из его объятий и, подняв вереницу брызг, вбежала в воду. Обернувшись, она поманила его рукой, и Кион, не раздумывая, бросился за ней.       Стоя по колено в реке, они сняли венки и осторожно положили их на воду, а потом отпустили. Те столкнулись между собой, разошлись, покрутились, влекомые быстрым течением, а потом снова поплыли рядышком и вскоре скрылись в темноте.       — Вместе поплыли, — шепнул Эвина и прижалась к нему горячим плечом. — Хороший знак.       Кион повернулся к ней и обнял, с затаённым трепетом погладив по волосам. Сейчас он чувствовал себя абсолютно, безоговорочно счастливым, и было плевать на Тарлека, старосту, старого жирного священника, который завтра придёт в их дом с проповедью о смирении и уважении к старшим. Ему было хорошо, спокойно и радостно, перед его ногами лежал весь мир, любимая женщина доверчиво прижималась к его груди, и не было на свете вещи, способной омрачить эту ночь.       — Смотри! — Эвина вдруг выпуталась из его объятий и сильно стиснула пальцами его плечо. — Что это?       Кион повернулся туда, куда она указывала, и обомлел от изумления. Со стороны Эйлад-озера по реке растекалось зеленоватое свечение, на ладонь или две поднимавшееся над водой. В темноте оно смотрелось столь зловеще, что Кион, очнувшись от ступора, потянул Эвину к берегу.       — Колдовство! — выплюнула та, подбирая промокший подол платья и наблюдая как странное свечение проплывает мимо них, обдавая противным гнилостным запахом. — Какое-то паскудное отродье ворожит!       Кион вздрогнул, разом почувствовав, что успел изрядно вымокнуть и замёрзнуть. Он шагнул к реке, пытаясь разглядеть заклинание, если оно было, но Эвина вцепилась ему в плечи и рывком оттащила назад.       — С ума сошёл?! — срывающимся голосом выкрикнула она. — Не смей даже касаться этой пакости!       — Я… — начал было Кион и осёкся, сообразив, что́ собирался сказать. Знаю, что делаю? Не боюсь колдовства? Я сам колдун? Нет, увы, этого нельзя было произносить вслух. Не сейчас.       — Я не собирался до неё дотрагиваться, — произнёс он, успокаивающе погладив девушку по руке. — Но… Откуда здесь колдовство? У нас уже много лет тихо.       — Отец рассказывал, что лет двадцать назад, ещё до нашего рождения, в поселение пришёл один человек. Молодой ещё, а глаза — старые, пустые. Переночевал у Мильбы на постоялом дворе, а потом ушёл. И как ушёл, так у неё лошадь и померла. Староста наш сразу смекнул, что к чему. Хорошая ведь лошадь была, добрая, здоровее самой Мильбы, а взяла — и околела в один день. Ясное дело, колдун постарался. Он людей собрал, да и пошли за тем прохожим. Он далеко не ушёл, видать, ещё колдунство планировал, да не вышло. Сожгли его, монстра, тем же вечером, и больше никакая скотина не мерла.       Киона пробрал озноб, и он крепче прижал к себе Эвину, будто пытаясь защититься от пронизывающего холода. Он положил подбородок на её макушку, вдыхая терпкий травянистый запах волос, а когда поднял глаза вверх, то едва сдержал испуганный возглас. Тёмное ночное небо отливало алыми отблесками и разрывалось серебристыми всполохами молний. Челюсть свело болезненной судорогой, рот наполнился солёной кровью из насквозь прокушенной губы. В этот раз Эвина была права: тут не обошлось без магии. И это было очень, очень плохо.       До поляны они добежали в рекордные сроки, тем более что теперь лес то и дело озарялся яркими вспышками, освещавшими дорогу. Песни и пляски у костра давно уже прекратились, и все заворожённо смотрели в небо, осеняя себя защитными знаками.       — Видали? — зашептал Келлен, встретивший их на поляне. — Чертовщина какая!       — Там, на реке, тоже что-то творится, — кивнул Кион, крепко сжимая холодные влажные пальцы Эвины, которая дрожала от страха, как осиновый лист. — Эй, все тут? Никто не потерялся?       Все разом начали оглядываться по сторонам, подсчитывая друзей и приятелей. Выходило так, что недоставало несколько человек — четырёх парней и двух девушек, решивших, видимо, в недобрый час прогуляться по лесу. Кион скрипнул зубами.       — Зовите их! — велел он, сам не понимая, как очутился в центре поляны. Келлен, понятливо кивнув, подхватил из костра недогоревшую длинную палку и направился к лесу, громко выкрикивая имена. За ним потянулись и остальные, стараясь не разбредаться и не отходить далеко. Кион повернулся к Эвине.       — Скажи девушкам, чтобы оставались у костра. Ещё раз внимательно посмотри, не пропал ли кто ещё. Справишься?       Та подняла на него испуганный, напряжённый взгляд и кивнула. Кион ободряюще погладил её по щеке и пошёл к Эрасту.       — Как найдём всех, надо возвращаться, — сказал он. — У меня дурное предчувствие…       — Да неужели? — с сарказмом, за которым отчётливо слышался страх, произнёс тот и показал на небо. — Не из-за этого ли? Проклятье, надеюсь, этого ублюдка уже поймали, кем бы он ни был. Колдуны заслуживают только смерти!       — Рано говорить, — сдержанно заметил Кион, которого снова начало потряхивать. — Может, это и не колдун вовсе. Может…       Он замялся, и Эраст хрипло рассмеялся ему в лицо.       — А кто ж ещё? Все беды от них, родимых. И лечение от них одно — очищающий огонь. Только так ворожбу можно снять  — сжечь колдуна, вот и вся недолга.       Кион замер, не зная, что ответить, как вдруг из леса донёсся пронзительный испуганный крик. Не раздумывая, он бросился на голос.       — Там… Там… — на вышедшем ему навстречу Келлене буквально не было лица. Он побелел, весь трясся, как в лихорадке, и не мог произнести ни слова. — Там… Это…       — Что?! — выкрикнул Кион, хватая его за плечи. — Что там?       Келлен жалобно всхлипнул и согнулся пополам, содрогаемый сильными спазмами. Его тошнило.       — Ежка, — произнёс парень, вышедший из леса вслед за ним. Выглядел он не лучше Келлена. — Он… Там лежит. Его надвое разрезало, как мясницким топором. Жуть…       — А остальные? — похолодел Кион, но тут из темноты выступило ещё несколько фигур, и его немного отпустило. Пятеро пропавших, напуганные до смерти, но целые, вернулись на поляну. — Раз так, надо уходить. Давайте не мешкайте! Берите факелы и держитесь вместе!       Эраст тронул его за локоть и показал на костёр. Эвина тоже не теряла времени даром. Девушки под её началом уже успели соорудить что-то вроде факелов, обернув палки обрывками своих платьев и пропитав их остатками горячительного что покрепче. Парни же вооружились дрынами, наспех выломанными в лесу. Даже с таким оружием в руках они чувствовали себя значительно лучше.       — Идём, — скомандовал Кион, убедившись, что все готовы. — Держимся вместе и не расходимся.       Сказать это оказалось проще, чем сделать. Идти было трудно, почва под ногами вязла и проседала, словно после дождя, но с прошлой недели с неба не упало ни единой капли. Везде торчали корни, ветки цепляли за волосы, норовя попасть в глаза, и Кион уже несколько раз оцарапался до крови. Факелы чадили и гасли, оставляя их в темноте, и дорогу освещали лишь вспышки молний, больше пугавшие, чем приносившие пользу. Эвина тихо всхлипывала за его плечом, Келлен ругался такими словами, за которые мать точно промыла бы ему рот с мылом, но сейчас они звучали до ужаса уместно. Лес казался незнакомым, чужим, враждебным, каждый шорох заставлял вздрагивать и озираться по сторонам. Они уже должны были добраться до дороги, но деревья и не думали расступаться, наоборот, будто бы даже стали расти ещё гуще.       Кион остановился и негромко свистнул, привлекая внимание.       — Мы заблудились, — высказал он вслух то, что крутилось в голове последние полчаса. Отовсюду послышались испуганные вздохи и аханья. Келлен подошел ближе и встал так, чтобы остальные не видели его лица.       — Кружит нас кто-то, — очень тихо произнёс он на ухо Киону. — Будто леший за нос водит. Или… колдун тот… среди нас.       Киона обдало холодным потом и сразу бросило в жар. Лицо Келлена озарилось вспышкой молнии, и в его глазах промелькнуло жёсткое, почти жестокое выражение, не обещавшее найденному колдуну ничего хорошего. Сердце бешено застучало, грозя проломить рёбра. Кион сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, пытаясь справиться с собой.       — Глупости, — бросил он, не глядя в глаза Келлену. — Просто мы напуганы. Надо идти дальше.       Слова Келлена, впрочем, навели его на мысль. Идея была рисковая, в данных условиях — почти сумасшедшая, но продолжать блуждать в темноте не хотелось куда больше. Ки откликнулась сразу, согревая и придавая уверенности. Кион сосредоточился, очистил разум от посторонних мыслей и направил часть энергии в глаза, позволяя им видеть тончайшие нити, которыми соединялось всё живое на земле. Деревья, трава, даже воздух заиграли для него всеми цветами радуги, искрясь и переливаясь. Все предметы на мгновение расплылись, а потом снова стали чёткими, но… как будто задвоенными. Одна картинка накладывалась на другую, смазывая её. Среди знакомых силуэтов деревьев вдруг образовались новые, совсем другие, странные и непривычные. Откуда-то взялись огромные валуны, преграждавшие путь, а прямо за ними виднелся просвет, открывавший краешек дороги. Кион не удержал обрадованного возгласа.       — Что с тобой? — опешил Келлен, с тревогой заглядывая ему в глаза. Кион моргнул, расслабился и решительно махнул рукой.       — Нам туда, — не объясняя, произнёс он, и Келлен нахмурился. — Я чувствую. Давайте, надо спешить.       Он потащил за собой несопротивлявшуюся Эвину, и остальные нехотя потянулись следом, перешёптываясь и переглядываясь. Келлен молча шёл рядом, и его присутствие на этот раз не успокаивало, а вызывало смутную тревогу.       Им хватило нескольких шагов, чтобы лес перед ними расступился, открывая широкую просеку. За спиной радостно выдохнули, кто-то начал возносить молитву Создателю, но Кион не разделял их облегчения. Он посмотрел на посветлевшее небо, окрашенное первыми лучами солнца, и невольно задумался о том, сколько же времени они блуждали по лесу. Ему казалось, что прошло часа два, а выходило, что гораздо больше. Что же, чёрт побери, здесь происходило?       — Молнии исчезли, — сказал Эраст, подойдя ближе. — Зато вон какая хрень появилась.       Он указал рукой вперёд, и сердце Киона пропустило удар. Там, в той стороне, где осталось поселение, к небу поднимался густой столб чёрного дыма.       — Это же пожары, — ахнула Эвина. — Наша деревня горит!       Больше всего на свете Кион хотел бы заверить, что она ошибается, но и он, и все вокруг прекрасно знали, что это не так.       — Может, не пойдём туда? — заныл чей-то голос, и Кион, не оглядываясь, мотнул головой.       — А куда нам ещё идти, если не туда? — глухо сам у себя поинтересовался он и, никого не дожидаясь, бегом припустил по дороге. Келлен и Эраст не отставали от него ни на шаг.       На подходе к деревне Кион остановился, выравнивая дыхание и унимая дрожь в руках. Отсюда он уже ясно видел зарево пожаров, поэтому не спешил подходить ближе, не разведав обстановку.       — По дороге не пойдём, — сообщил он поравнявшемуся с ним Келлену. — Пойдём в обход, через дом Вила.       Паренёк, чье имя он назвал, побледнел, но кивнул, не возражая. Его дом стоял с краю, у большого поля, к которому в заборе вел всем известный лаз. Дети часто пользовались им, несмотря на ругань взрослых и попытки наглухо заколотить его. Но прибитые доски вскоре отрывались, и лаз действовал снова, к полнейшему удовольствию Вила и друзей. Только ленивый про него не знал.       — И девушек лучше бы оставить здесь, — предложил Эраст, но его слова встретили бурей возмущения.       — Ни за что! — отрезала Эвина, её поддержали одобрительными возгласами. — Мы пойдём с вами!       — Но… — попытался было Кион, а затем обречённо махнул рукой. — Хорошо. Только держитесь сзади.       — Это мы можем, — согласилась Эвина. Все вместе они свернули с дороги и через несколько минут оказались у дома Вила.       Отовсюду несло гарью. Кион сдвинул доски, пролез в образовавшееся отверстие да так и замер, не веря своим глазам.       — Эй, ты что, застрял? — недовольно поинтересовался следовавший за ним Эраст и подтолкнул его в спину. — Ой, святой Создатель!       — Вил… — прошептал Кион и обернулся. — Не пускайте сюда Вила!       Но было поздно. Парень уже пролез в открытый лаз и во все глаза смотрел на развороченный дом, зиявший провалами распахнутых настежь окон.       На крыльце в неестественных позах лежали два тела.       — Мама! — всхлипнул Вил, и Кион беспомощно огляделся, ища поддержки. Все отводили взгляды, явно не зная, что делать и что сказать. — Отец! Мама!       Он бросился было к ним, но Келлен успел поймать его за плечи и развернул к себе лицом, удерживая и не давая вырваться.       — Пусти!       — Не надо! — выкрикнул Келлен, отчаянно пытаясь не дать ему повернуться. — Не смотри туда, не нужно!       Кион был полностью согласен с другом. Он успел заметить и почувствовать, что в изуродованных телах не осталось ни капли жизни, и знал, что им уже ничем нельзя было помочь. Оставленные на телах раны ужасали, и меньше всего на свете он хотел, чтобы Вил увидел это. Это было бы неправильно.       — Пойдёмте, — снова повторил он и подхватил Вила под руку, увлекая за собой. Тот непрестанно всхлипывал, размазывал по лицу текущие слёзы, но, к счастью, больше не пытался вырваться.       — Да что ж это творится? — глухо поинтересовался кто-то, но его вопрос остался без ответа.       Они медленно пробирались по деревне, прячась в тени заборов и деревьев. То там, то тут им попадались мёртвые тела, часть домов горела, часть стояла пустыми, в полном беспорядке, с разбитыми воротами и распахнутыми окнами. Ребята жались друг к другу, в ужасе глядя по сторонам. Все молчали, не решаясь произнести ни слова, словно, будучи озвученной, реальность разом обрела бы чёткость и неотвратимость. По мере приближения к Площади пожаров и разгрома становилось всё больше, к тому же добавился ещё и странный шум. Кион прислушивался, пытаясь понять, на что он похож, а потом встал как вкопанный и дал знак остальным остановиться. Это был не шум, осознал он, борясь с дурнотой. Это были голоса — хриплые, гортанные, порыкивающе произносившие слова на незнакомом языке. Келлен, судя по его лицу, тоже понял это.       — Дальше мы пойдём одни,  — не терпящим возражений тоном приказал Кион. — Вы, — кивнул он девушкам, — останетесь здесь, — он указал на чудом уцелевший дом, принадлежавший, кажется, семье Виза. — Келлен, Эраст, Алдис, Силь, Дер — пойдёте со мной, оставшиеся — присмотрите за ними.       Ни у кого не возникло возражений, хотя никто и не назначал Киона главным. Просто сейчас именно он хорошо чувствовал, что нужно делать, а остальные доверились ему. Всё его существо рвалось домой, узнать, что с матерью, но он понимал — именно на Площади сейчас происходит самое важное — то, что он должен увидеть своими глазами, а потому, заглушив голос сердца, шёл туда.       Впереди мелькнула тень. Кион прижался к забору, молясь Создателю, чтобы никто не оплошал и не замешкался. Он осторожно высунулся, желая рассмотреть незнакомца, и прикусил губу, глуша готовый вырваться крик. Такого ужаса он не видел никогда. Похожее на человека существо, стоявшее на расстоянии шагов пятнадцати от них, сплошь было покрыто зеленоватой кожей. Лысая жабья голова выпученными глазами смотрела на лежавший на дороге труп лошади, босые ступни заканчивались массивными когтями. На тело твари было надето что-то вроде мешковатой туники, подпоясанной ремнём, за спиной висел короткий арбалет и колчан с болтами, а у пояса — кривые ножи и… Кион пригляделся, и его едва не вывернуло наизнанку.       — Это ведь голова, да? Это отрубленная голова? — не своим голосом прохрипел Келлен, и существо резко развернулось в их сторону, блеснув зеленоватыми всполохами глаз. Его рот расползся в стороны, обнажая длинные клыки, и нервы Келлена окончательно сдали. Он истошно закричал, попятился и бросился наутёк, не разбирая дороги.       — Стой! — вслед ему выкрикнул Кион, но было уже поздно. Откуда-то вынырнула другая такая же тварь и резким движением руки вспорола Келлену горло. Он сделал по инерции ещё несколько шагов, закачался и, всплеснув руками, рухнул как подкошенный, заливая землю кровью. Существо издало несколько гортанных звуков, будто рассмеялось, и у Киона потемнело в глазах. Не скрываясь, он бросился вперёд, отшвырнул скалившуюся тварь от тела друга и склонился над ним, тщетно ища признаки жизни.       — Ну же, — давясь катившимися из глаз слезами, приговаривал он. — Ну как же так?       Келлен смотрел в небо пустыми мёртвыми глазами и ничего не мог ему ответить. Зелёная тварь снова зацокала языком и замахнулась, грозя Киону кинжалом, но он тоже не сидел на месте. Сказался опыт многочисленных драк, и тело среагировало само собой раньше, чем он успел что-либо осознать. Он увернулся, поднырнул под руку и со всех сил ударил в энергетический узел, расположенный у людей под мышкой, надеясь, что и у этих существ, кем бы они ни были, строение не сильно отличается от людского. И, кажется, не ошибся. Рука твари повисла безжизненной плетью, рычание из торжествующего сделалось болезненным. Ки закипела в крови, требуя выхода. Кион снова ударил — на этот раз в шею, с удовольствием чувствуя, как что-то внутри чужого тела ломается, рвётся, взрывается на множество мельчайших частей. Его самого переполняла боль и ярость. Справа мелькнула приземистая тень, издавшая глухое утробное рычание, и Кион стремительно развернулся на звук. Не медля, он сорвал со спины мёртвой твари арбалет, другой рукой одновременно нашарив стрелу, кое-как взвёл его и выстрелил, подкорректировав полёт хорошей порцией ки. Стрелять ему приходилось только по зверью на охоте, да по соломенным чучелам с друзьями, но оказалось, что огромные человекоподобные жабы годились в мишени ничуть не хуже. Когда он опустил арбалет, его руки уже не дрожали.       — Это что ещё за дрянь? — выкрикнул Эраст, подлетая к нему и хватая за плечи. — Что это за дерьмо, я тебя спрашиваю!       — Да откуда он знает! — одёрнул его Силь, оттаскивая от Киона. — Кто вообще может знать, что это такое?!       Он остервенело пнул одну из убитых Кионом тварей и склонился над Келленом. Алдис и Дер жались за его спиной, затравленно озираясь по сторонам. Эраст вполголоса выругался и, закрыв лицо руками, принялся покачиваться из стороны в сторону, издавая сдавленные скулящие звуки. Кион стиснул зубы, нагнулся, поднимая колчан с арбалетными болтами и, водрузив его себе за спину, перешагнул через поверженную тварь.       — Возьмите второй арбалет, — отрывисто бросил он. — И кинжалы тоже.       Силь, бросив на него странный взгляд, молча выполнил требуемое, вооружившись арбалетом, и раздал остальным кинжалы. Дер глянул на оружие как на ядовитую змею, но возражать не стал. Его всего трясло, но он держался, в отличие от Эраста, в лице которого не осталось ни кровинки. Кион осторожно тронул его за плечо, привлекая внимание, и тихо произнёс:       — Держись ко мне ближе. И… соберись.       Эраст, помедлив, кивнул, и его взгляд вновь обрел осмысленность. Он взял протянутый Силем кинжал и с силой сжал рукоять.       — Найду гада — убью, — хрипло выдохнул он, глядя на Киона с такой яростью, что тот едва не отшатнулся. — Точно тебе говорю, не обошлось тут без колдуна.       — Вот и увидим, — отозвался Дер. — Пойдёмте.       И они двинулись дальше тесной сплочённой группой, в центре которой оказался Кион. Справа от него шёл Эраст, сжимавший в руках кинжал, впереди — Дер, слева и позади — Силь и Алдис. Напуганные до смерти, держа оружие как освящённый Создателем оберег, они жались ближе друг другу, словно это могло их спасти.       До Площади добрались закоулками, умудрившись не напороться ни на одну из зеленокожих тварей, в изобилии сновавших в окрестностях. Они всё надеялись увидеть живыми хоть кого-то из селян, но им попадались только мёртвые изуродованные тела, и, возможно, это было даже к лучшему. К Площади подошли со стороны церкви, прячась под прикрытием её стен, тихо отворили дверь, чтобы попасть внутрь, а потом по винтовой лестнице поднялись на второй этаж и осторожно приблизились к окнам. Зрелище, открывшееся им, потрясло до глубины души.       Посередине площади, там, где обычно громоздились торговые лавки, из земли торчало несколько столбов. К ним были привязаны люди, среди которых Кион с ужасом узнал мать Келлена, Тарлека, жену старосты и булочника, чуть поодаль среди перевёрнутых телег сидели уцелевшие селяне в окружении уже знакомых ему зелёных монстров. Твари буквально заполонили всё вокруг. В зареве костров их глаза отливали красным, пасти разевались, исторгая утробный рёв и резкие отрывистые фразы, которыми они, по всей видимости, переговаривались между собой. Под столбами неопрятными кровавыми грудами лежало несколько тел. Их животы были вспороты, конечности вывернуты под неестественными углами, и Эраст, издав сдавленный звук, зажал рот ладонями, борясь с тошнотой. Кион же не мог пошевелиться. Он во все глаза смотрел на одно из тел, чьё лицо закрывали перемазанные в крови длинные, чёрные — как его собственные — волосы.       — Мама… — прошептал он, не желая верить своим глазам. Не в состоянии поверить. — Мама…       — Смотри! — Силь потянул его за руку и показал на Площадь, где две твари вдруг подошли к столбам, держа в руках свои странные кривые кинжалы. Раздался пронзительный женский крик, и одно из существ полоснуло по груди булочника. Тот выгнулся, закричал, из уголка его рта потекла кровь, и вторая тварь, вонзив кинжал ему в живот, резким движением вспорола плоть.       Кион моментально вскинул арбалет, целясь в ухмылявшуюся зелёную рожу, но Дер схватил его за руку и оттащил от окна.       — Нет, — затараторил он, испуганно глядя ему в глаза. — Не вздумай! Надо уходить отсюда как можно скорее! Пожалуйста, Кион, не делай глупостей! Там, на Площади, все уже трупы, мы ничем не можем им помочь! Ну же, давайте уйдём!       «Не лезь на рожон, Кион!»       «Не выделяйся».       «Будь как все».       Кион бросил взгляд в окно. Булочник уже не кричал и не дёргался, его тело обмякло в своих путах, внутренности вывалились на землю, и одна из тварей, жадно урча, вгрызалась в них, заливая свою тунику тёмной, почти чёрной кровью. Силь отшатнулся, не выдержав тошнотворного зрелища. Вторая жаба повернулась к Тарлеку и выдала несколько каркающих звуков.       — Помогите! — закричал тот, отчаянно пытаясь выпутаться из верёвок. — Кто-нибудь! На помощь!       С его лица ещё не сошли заработанные днём синяки, на лбу алела свежая ссадина, из которой сочилась кровь. Одежда была изодрана в клочья, открывая белую кожу, испещрённую кроваво-красными порезами. Выглядел он жалко и совсем не напоминал прежнего избалованного ублюдка, которому Кион всего несколько часов назад от всей души пожелал сдохнуть в муках. Кажется, этому желанию было суждено вскоре сбыться, и ненавистный враг превратится в ком изуродованной плоти, как до него булочник, родители Вила и Келлен. Как мать.       — Не надо! — верно расценив выражение лица Киона, взмолился Дер. — Нас же всех убьют! А он… Он заслужил это!       — Такого никто не заслужил, — процедил Кион, чувствуя как внутри что-то со звоном натянулось и лопнуло, освобождая сдерживаемые до сих эмоции. В нём будто что-то умерло в тот момент, когда он увидел тело матери, а теперь пробудилось вновь, но совершенно в другом виде. В груди бушевала, трепетала, просилась на волю ки, и причин сдерживаться больше не оставалось. Кион резко отшвырнул от себя руку Дера, и тот попятился, напуганный его взглядом.       — Эй, подожди! — уже в спину окликнул его Эраст, но Кион не замедлился ни на мгновение. Он стремительно слетел вниз по лестнице и, не утруждая себя открыванием двери, просто выпрыгнул через разбитое окно. Вслед донёсся испуганный вскрик, но ему было наплевать. В ушах шумело от напряжения, зрение сделалось столь чётким и ясным, что он мог разглядеть каждую каплю крови на лице Тарлека, смотревшего на него расширенными от боли и ужаса глазами. Кривой нож успел оставить глубокий разрез на его бедре, и мерзкая зелёная тварь уже готовилась располосовать ему живот, когда Кион, почти не целясь, выпустил в неё стрелу из арбалета и отшвырнул в сторону больше не нужное ему оружие. Между его пальцами потрескивали искры, плечи сводило судорогой от переполнявшей энергии, и Кион щедро плеснул её в горевший рядом со столбами костёр.       Пламя взметнулось до небес, отразившись в его собственных глазах. Послушный его воле огонь перекинулся на ближайшую жабу, и та заверещала дурным, не своим голосом. Следуя за его взглядом, пламя жадно лизнуло вторую, затем третью, четвёртую… Уплотняя воздух, он отгородил от жара людей, а потом, уже не сдерживаясь, позволил огненной стихии разгуляться.       До его ушей доносились вопли и стоны, но они нисколько его не трогали. Он видел перед собой лишь изуродованные, изувеченные тела, окровавленные морды, поедавшие внутренности, спутанные грязные волосы матери, и ки послушно откликалась на его ярость, сжигая всё кругом. Ему было всё равно, как это выглядит со стороны. Огонь ласкал его руки, не причиняя вреда, а в глазах пламенели ярко-алые угли, высушив так и не пролитые слёзы. А потом всё схлынуло, оставив его опустошённым в центре заваленной обгорелыми трупами Площади, над которой повисла оглушительная тишина. Молчали все: спрятавшиеся под повозками люди, друзья, смотревшие на него из окна церкви, и даже Эвина, появившаяся на площади в самый неподходящий момент. Впрочем, неужели он действительно думал, что она останется в стороне? За её спиной показались те, кто спрятался у дома Виза, а это значило, что ни одна живая душа не осталась в неведении относительно его природы. Под их взглядами Киону стало нестерпимо холодно. Он наклонился, скрывая выражение лица, поднял оброненный кинжал и шагнул к столбам, собираясь разрезать веревки. Привязанные женщины истошно завизжали.       — Не подходи! — выкрикнула мать Келлена, глядя на него полубезумными глазами. — Не приближайся, монстр!       Монстр? Кион медленно обвёл их взглядом, и на лицах обеих отразился смертельный ужас. Только Тарлек смотрел на него, нахмурясь и закусив губу, и в его глазах застыло странное, незнакомое выражение. Кион, заколебавшись, шагнул к нему, и жена старосты заголосила вновь и даже попыталась лягнуть его привязанной ногой.       — Я… Я просто хочу разрезать верёвки, — растерянно проговорил Кион и поднял руки ладонями вперёд, демонстрируя безопасность своих намерений. До него тут же донёсся возмущенный ропот.       — А ну, отойди от них, — услышал он и, обернувшись, увидел наставленный на него арбалет. Дер, Эраст, Силь, Эвина — все смотрели на него с затаённым ужасом и омерзением, как на скользкую ядовитую гадину, к которой страшно приблизиться, чтобы раздавить, но и оставить в живых нет никакой возможности. «Монстр» — отчётливо читалось в их глазах.       Кажется, так они не смотрели даже на зеленокожих жаб. Кион разжал пальцы, выронил нож на землю и без сил опустился рядом с телом матери, закрыв лицо руками. Сейчас ему было в высшей степени всё равно, что случится дальше.       Монстр, которого он сдерживал так долго, наконец вырвался на волю, погребя под обломками клетки всё, что ему было дорого.