Миниатюры

Ему нравится эта жизнь. Он просыпается от невесомых, ласковых поцелуев, довольно улыбается, спихивая с себя тяжелое тело Дилана, притворно, лениво сопротивляется, когда его переворачивают на живот и начинают ласкать уже по-настоящему, заводя и возбуждая. Утренний секс всегда нетороплив и отдает некоторой сытостью - тело расслаблено после сна и легко сдается скорее теплому, чем яркому удовольствию. Потом они пытаются поделить маленькую, узкую душевую кабинку, вяло отпуская остроты в адрес друг друга, завтракают и разбегаются по своим делам. До вечера. Вечером они часто смотрят кино, разговаривают, делясь последними новостями, занимаются сексом или отправляются куда-нибудь, но всегда вдвоем. Вечером они не разлучаются ни на минуту, боясь потерять друг друга из виду, и засыпают на одной кровати, тесно переплетаясь руками и ногами. И он просыпается. Здесь. Здесь его встречает пустая квартира. Ванная свободна, никто не занимает ее в самый неподходящий момент, и от этого хочется взвыть в голос. В стаканчике над раковиной одиноко болтается зубная щетка, на вешалке одно полотенце. Все его вещи он убрал с глаз долой, но взгляд поневоле задерживается на пустых местах, бередящих память. Он отправляется на работу, не завтракая, - находиться дома больше, чем это необходимо, он не любит. На работе легче: там отвлекают дела, мельтешат люди, и день пролетает почти незаметно. А вечером, задержавшись как можно дольше, только чтобы не сидеть одному в пустой квартире, он все-таки возвращается домой. Он не любит готовить, поэтому просто разогревает замороженный обед. Медленно съедает его перед телевизором, запивая пивом - ни в коем случае не темным! - и смотрит новости, ощущая какое-то мазохистское удовольствие, когда показывают аварии. В этом есть нечто болезненное, иррациональное, но так легче. А потом он засыпает. Чтобы вновь проснуться.... Раз в неделю он заезжает в больницу к Дилану. Исхудавший и бледный, тот будто поломанная кукла на веревочках-проводах, тянущихся к сложным, умным приборам, поддерживающим жизнь в его теле. Он садится рядом, привычно поправив одеяло и убрав с лица спящего потускневшие русые пряди, потерявшие свой непокорный нрав. Дилан всегда тратил много времени, чтобы хоть как-то уложить их, но стричься короче отказывался наотрез. Срезали их уже в больнице, когда делали операцию. Будто укротили бьющий во все стороны фонтан энергии, который теперь тоже спит вместе с Диланом. - А вчера мы с тобой были в Центральном парке, - начинает рассказывать он, лаская пальцами прохладную безвольную ладонь. - Ты увидел белку и погнался за ней, хотел сфотографировать. Что тут началось... Терьер, которого выгуливала пожилая дама, решил, что ты с ним играешь, и рванул с поводка. Леди принялась его звать, но твои штаны ему явно нравились больше. Ты крыл пса на чем свет стоит, мамы зажимали уши детям, а белка взирала на все это безобразие с дерева, явно не впечатленная человеческим интеллектом. А потом мы пили кофе в летнем кафе. Я обжегся, а ты сказал, что ожоги лечат поцелуями. И поцеловал меня прямо там, при всех. Придурок. Я разозлился и хотел уйти, но... Он чуть сильнее сжимает ладонь, которую держит в руках, и прижимается к ней лбом. - Но я остался, - глухо, едва разборчиво, говорит он. - Я ведь знаю, что нельзя уходить. - Посмотри на этого идиота, Расс, - Дилан взмахивает бутылкой с темным пивом и возмущенно продолжает. - Сейчас он попрется прямо на звук. Ну конечно, если у тебя по дому расхаживает маньяк с топором, самое умное, что можно сделать, это кидаться на каждый шорох. В темноту! Без оружия! Ну вот, что я говорил? Он чертыхается и яростно вытирает с бедра пролитое пиво но через секунду снова подскакивает, едва не расплескав остатки. - Нет, ну и эта туда же?! - Можно подумать, что в ужастиках бывает как-то иначе, - пожимает плечами Рассел и укладывается, устроив голову на коленях Дилана. Так есть крохотный шанс, что тот досидит до конца фильма спокойно. Кроме того, так - тепло. - Это же просто ужас, - уныло констатирует Дилан, когда маньяк убивает очередную жертву. "Нет, - хочется сказать Расселу. - Ужас - это когда прихожу к тебе в больницу, а мне говорят: "Никаких улучшений". Неделя за неделей. Ни жив и ни мертв. Вот это настоящий ужас". Но он молчит, потому что знает, что Дилан не поймет. "Какая больница? - удивится он. - Ты же знаешь, я никогда не болею!" "Не болеешь, - согласится он с ним. - Но авария - не болезнь. От нее не спасает крепкий иммунитет". Единственное, что может помочь - это всегда быть рядом. Каждый вечер. Потому что ночью... он просыпается не здесь. Иногда, глядя в неподвижное лицо Дилана, ему кажется, что тот просто очень крепко спит. Он наклоняется, старясь уловить неглубокое дыхание, справляясь с порывом прикоснуться к побледневшим губам. Это глупо - только в сказках поцелуем можно разбудить спящую принцессу. Они далеко не в сказке, да и Дилан - не принцесса. И это совсем не сон, а странное, мучительное подобие смерти. Или имитация жизни, кому как нравится считать. Уход за грань, не окончательный, а потому с ним еще труднее смириться. - Мне снятся странные сны, - сообщает он однажды. - В них все так реально, что я не хочу просыпаться. Там есть ты - такой, как до аварии. Живой. И порой мне кажется, что настоящий мир там, а здесь лишь затянувшийся кошмар. А потом я просыпаюсь... И так каждую ночь. Мне кажется, что я схожу с ума, Дилан. Но, знаешь, я не готов лечиться. Ведь вполне может оказаться, что реальность здесь, а не там, и тогда я перестану видеть эти сны. Я перестану быть с тобой. Хоть так. Он какое-то время молчит, словно ожидая ответа. Вздыхает, трет переносицу бессознательным жестом, так явно выдающим беспомощность, и снова наклоняется к постели. - Мне пора, - говорит он. - Но я вернусь. А лучше ты, пожалуйста, возвращайся... - Куда бы ты хотел поехать? - лениво интересуется Дилан, развалившись на кровати с рекламными проспектами в руках. - Может, в Мексику? - Давай в Мексику, - легко соглашается Рассел. Ему и в самом деле все равно. Дилан хмурится, читая яркую глянцевую листовку, и откладывает ее в сторону. - Нет, в Мексику мы не поедем, - резюмирует он. - Может, в Европу? Да, тур по Европе! Париж, Мадрид, Рим, Венеция, Берлин... - Всегда хотел увидеть Венецию, - согласно кивает Рассел. Он очень занят: аккуратно раскладывает выглаженные вещи по полочкам шкафа: футболки с длинным рукавом направо, футболки с коротким - влево, рубашки в угловую секцию, а брюки непременно в ту, что за зеркалом. Он чувствует спиной насмешливый и в то же время любующийся взгляд Дилана, на полках которого всегда царит жуткий бардак, и оборачивается. - Что? - А давай поедем на ранчо к моим родителям, - прищурившись, предлагает Дилан. - Что может быть лучше подъема в пять утра, совместной чистки коровника, потом можем покормить свиней и птиц. Потом отец, как обычно, прочтет тебе лекцию о пользе физического труда и потребует отжаться пятьдесят раз у него на виду. А вечером... вечером, Расс, мы сможем пойти на сельские танцы! - Ты... - теряется Рассел, растеряно глядя на друга. Тот смотрит на него с таким откровенным лукавством, что он с облегчением понимает: над ним просто-напросто посмеиваются. - Да ты надо мной издеваешься! - Я тебя отвлекаю, - с совершенно серьезным видом возражает Дилан, но через секунду он не выдерживает и улыбается. - Оставь свои чертовы шмотки и иди сюда. Это же наша общая поездка! Тяжелее всего ему пришлось, когда врач, твердо глядя в глаза, заявил, что шансов мало. Почти нет. - Мистер Керри, чудеса, конечно, случаются, и мистер Эйс может выйти из комы, но... на вашем месте я бы не надеялся. Поверьте, содержание такого больного обходится очень недешево, да и его родители настаивают... - Я все оплачу! - встревожился Рассел, поняв, о чем идет речь. - Ради Бога, он жив, вы не можете его отключить! - Его родители... - снова начал доктор, но Рассел замотал головой. - Я смогу их переубедить. Боже, но он же жив! Как вы можете?! - Скорее, он не до конца умер, - ответил доктор, и Рассел с трудом удержался, чтобы не вцепиться ему в горло. Он потратил много времени и сил, но в конечном итоге родители Дилана полностью доверили ему содержание и принятие решений относительно судьбы своего сына. Для них он, как ни странно, был уже мертв. Они похоронили его и оплакали, но Рассел не был готов смириться так просто. Он перевез Дилана в лучшую больницу, которую только смог оплатить, нашел врача, считавшего, что шансы есть, и принялся ждать. Тогда-то он и начал "просыпаться". Когда подобное произошло в первый раз, наутро он долго лежал, не в силах поверить, что Дилана рядом нет. Сон казался до ужаса настоящим. Вставать не хотелось. Хотелось взвыть, вцепиться зубами в подушку, что-нибудь сломать, чтобы заполнить чем угодно - пусть даже болью - черную пустоту в душе, но он лежал все так же, не двигаясь, боясь убедиться, что настоящее именно здесь. Через неделю он уже не был уверен в собственном рассудке. Сны приходили каждую ночь, они были почти осязаемые и настолько достоверные, что реальность казалась еще более убогой, чем в действительности. Несколько раз он срывался с работы в больницу, чтобы удостовериться, что Дилан там, что авария не плод его разыгравшегося воображения. Но все оставалось по-прежнему: пустая квартира, белая больничная палата... и сны, неотличимые от настоящего, из которых не хотелось возвращаться. - Иногда я думаю, что у нас все могло быть иначе, - говорит Дилан, сидя в кресле и поджав под себя ноги. - Ведь нас свело столько случайностей... Если бы ты не напился в хлам, если бы я не опоздал на поезд, если бы Мери тебя не выгнала, и если бы ты забрел в другую сторону... Я иногда думаю об этом, и мне становится жутко. Я ведь мог тебя и не встретить. Что тогда было бы? "Может, тогда бы ты не лежал сейчас в коме, - думает Рассел. - Может, сидел бы где-нибудь, с парнем или девчонкой, пил свое чертово темное пиво и смеялся". - Зачем об этом думать? - вслух замечает он, старательно удерживая спокойное выражение на лице. - Мы встретились, мы вместе... Ты не рад? - Рад, - улыбается Дилан. - Просто я тут подумал... Что-то есть все-таки в этой теории о параллельных мирах. Ведь каждый наш поступок отсекает другие пути, другие вероятности. Неужели они просто исчезают впустую? Это как-то... нерационально. - Нерационально - думать о такой ерунде! - резче, чем следовало бы, отвечает Рассел и тут же осекается, наткнувшись на растерянный взгляд Дилана. - Прости. Просто... это ведь не значит, что ты жалеешь? Дилан смеется. Заливисто, запрокинув голову, давая волю переполняющему веселью. И Расселу тоже становится смешно. - Иногда я думаю, что все могло быть иначе, - говорит он, глядя на неподвижного Дилана. - Если бы я не позволил тебе уехать одному, если бы отправился с тобой, если бы сумел задержать... Все могло бы быть иначе. Но я решил: иногда полезно провести вечер врозь. Отдохнуть друг от друга. Как будто нам требовалось отдыхать... В тот вечер у него дико разболелась голова, а Дилана позвали на день рождения к близкому другу. Он был готов остаться, но Рассел уговорил его поехать. - Что толку сидеть дома обоим? - сказал тогда он. - Иди, развлекайся. И Дилан уехал. - У меня болела голова, - признается он, когда все слова становятся бессмысленными. - Я хотел побыть один, в тишине. Теперь ее стало так много, что она кажется могильной плитой. Я... я начал разговаривать сам с собой, только бы не молчать. Я уже не знаю, что явь, а что сон. Я запутался, Дилан. Я хочу к тебе, туда, где ты жив. Ты говорил мне о разных вероятностях, где случается что-то, чего не происходит здесь, или, наоборот, не случается... Как ты думаешь, это правда? Эта авария... может, действительно существует мир, где она не произошла? - Ты думал о том, что с нами будет дальше? Дилан задумчиво морщит нос, скептически оглядывая сооружение из песка. Замок слегка кособок, но это не смущает новоявленного строителя. Рассел рассеяно смотрит на подбежавшую к подножию замка волну и кривится, увидев, что она начинает подмывать основание. - Почему ты спрашиваешь об этом? - интересуется Дилан, закончив укреплять одну из стен. Рассел пожимает плечами. - Ты зря построил его так близко к воде, - не отвечая, замечает он. - Через час его смоет. - Ну и что? - удивляется Дилан. - Это всего лишь песчаный замок. Подумаешь, смоет. Построю еще. - Просто замок, - повторяет Рассел. - А кому-то - целый мир. Бог, наверное, тоже так рассуждает: подумаешь, человек. Сотворю еще. Он до боли, до судорог в намертво стиснутых челюстях не хочет возвращаться. С ненавистью смотрит, как утопает в океане солнце, заканчивая этот день. Всего лишь день, ведь завтра будет следующий. Но с этим закатом что-то окончательно обрывается внутри, размазывая грань, разделяющую реальность и сны. Он окончательно потерялся. Он молча смотрит на пачку таблеток и стакан воды. О чем-то думает, улыбается отрешенной, счастливой улыбкой, которая тут же гаснет, когда он вспоминает о сегодняшнем визите в больницу. Он все рассказал Дилану. О том, что не может больше без него, что устал жить здесь, в пустоте и одиночестве. И то, что за гранью, манит все сильнее, и этому не осталось сил сопротивляться. Что он верит: он проснется - там. Обязательно проснется. Надо только покрепче уснуть здесь, чтобы нельзя было вернуться. Он катает таблетки пальцами, пытаясь представить себе, на что это окажется похожим. Гладкая поверхность скользит по коже, дарит надежду - спокойную уверенность в том, что все будет в порядке. Он верит и совсем не боится, но отчего-то медлит, тянет с последним шагом. В квартире царит тишина. "Куда бы ты хотел поехать?" "Я думаю, все могло быть иначе..." "Ты думал о том, что с нами будет дальше?" "Это просто замок..." Он отправляет в рот первую таблетку и запивает ее водой, а потом высыпает в ладонь остальные. Лучше сразу, так не будет шанса передумать. Рассел горько усмехается собственной трусости, сжимает пальцы и вздрагивает от резкого пронзительного звука телефонного звонка. Он смотрит на телефон почти со священным ужасом, не желая дотрагиваться, но звонок настойчив, и он все-таки берет трубку. - Мистер Керри! - слышит он взволнованный голос врача. - Вы не поверите! Ваш друг, Дилан, то есть мистер Эйс, очнулся! Он вышел из комы и состояние стабильное. Пока еще рано делать прогнозы, но... Вы слышите меня? - Слышу, - с трудом произносит Рассел и разжимает пальцы. По полу звонкими горошинами рассыпаются таблетки.