Миниатюры

Вот уже год Вик каждое утро начинает новую жизнь. Он так и заявляет: за завтраком ли, или поправляя галстук перед зеркалом, или размашисто надраивая щеткой зубы. - Я начинаю новую жизнь, Саш, - говорит мне эта ветреная натура. Слова по большей части звучат невнятно, потому что он очень занят, вечно спешит и теряет на ходу нужные вещи. - Я перестаю пить кофе по утрам! Сколько можно терпеть зависимость от жалкой чашки горькой бурды? Его решимости хватает примерно минут на двадцать. Причесавшись и завязав галстук, он подходит к серебристой кофеварке, которая, вопреки клевете, варит очень даже приличный кофе, и, не глядя, тыкает пальцем в кнопку. Бутерброды, сок, кофеин - традиционный завтрак постоянно торопящегося на работу мужчины. Эту кофеварку мы покупали вместе полтора года назад. - Я сегодня начинаю новую жизнь, - сообщает Вик на следующий день, потрясая каталогом спортивных товаров. - На лыжи встану. Горные! Я не устаю удивляться его способности не воспринимать реальность в тех аспектах, в которых она противоречит его планам. На улице второй месяц лета, но вечером Вик возвращается домой, волоча за собой полный комплект снаряжения: лыжи, ботинки, подеву и комбинезон. В комбинезоне он смотрится потрясающе - как в скафандре. Тот велик ему на размер, серебристым ореолом окутывает его тело, а свежеприобретенные очки, натянутые поверх новенького блестящего шлема, усиливают ассоциацию с космосом. Весь вечер, не снимая обмундирования, он зачитывает мне «Самоучитель для "чайников"», вдохновенно смакуя непонятные слова и совершенно явно наслаждаясь процессом. Утром он и не вспомнит о дорогущих шмотках, бесполезным грузом сваленных на балконе в компании не использованного скейтборда, велосипеда и коньков. - Я решил! - провозглашает он, жадно дожевывая бутерброд с колбасой. - Я стану вегетарианцем! Я брошу курить. Я начну заниматься спортом. Я буду слушать только классическую музыку. Я начну писать стихи. Я буду учиться играть на гитаре. За год я слышал много таких фраз, но Вика ни на что не хватало надолго. Он загорался, бредил своей мечтой кратких несколько часов, а потом она истлевала, оставив свой пепел в нашем доме в виде бесполезного хлама. И от этих сумасшедших циклов мне почему-то становится легче. Ведь в моей реальности не меняется ничто. Вик садится рядом, заметив, что я пристально слежу за ним взглядом с дивана, где лежу, укутанный в одеяло. - Холодно? - негромко интересуется он, зачем-то трогая мои неподвижные руки. Я два раза медленно прикрываю глаза. Это означает "нет". Это единственное, как я могу ответить ему. Только "да" и "нет", но мне кажется, он понимает куда больше. - Соскучился? Он улыбается, снова гладит холодные пальцы. Я знаю, что они холодные - мне говорили. Наталья Ивановна, моя сиделка, физически не может молчать, тараторит, не переставая, комментируя почти все, что видит и слышит. Именно от нее я знаю все новости, последние сплетни и скандалы. Ей все равно, что я не могу поддержать разговор. Безмолвного слушателя вполне достаточно, а меня, в свою очередь, не раздражает ее незатейливая болтовня. Кроме нее и Вика со мной больше никто не разговаривает. Все, что я могу: слушать, смотреть и думать. Иногда мне кажется, что последнее - лишнее, оно сводит меня с ума, но Вик каждый день начинает новую жизнь, подкидывая мне пищу для размышлений. Это отвлекает, позволяет переключиться с бесполезных самокопаний и мучительных терзаний. Вик увлекает меня в свои мечты, рассказывая о них так ярко, что ему невозможно не верить. Он каждый день придумывает что-то новое, не меняя главного: моей неподвижности и... своего присутствия. Каждый вечер он садится на мою кровать, долго гладит мои руки, касается щеки, путается пальцами в волосах. Потом просто валяется рядом, читая книгу вслух или рассказывая байки с работы. Он никогда не пропускает этот маленький ритуал. Даже когда меня увозят в реабилитационный центр в области, Вик мотается туда каждый вечер, чтобы провести со мной несколько часов, а утром подкатить кушетку к окну, подставив мое лицо лучам солнца. И это тоже - неизменно. - Молодой ты еще, - тихо говорит ему Наталья Ивановна, когда думает, что я сплю. - Зачем тебе такой груз? Неужели думаешь, что это изменится? - Его врач считает, что это возможно, - так же вполголоса отвечает он с непоколебимой уверенностью. - Бегать Сашка, конечно, не будет, но ему станет лучше. Обязательно. - Эх... - едва слышно вздыхает женщина, но Вик обрывает ее почти со злостью. - Станет! Илья Муромец, вон - тридцать три года валялся, а потом всем наподдал. И Саша поднимется. Я знаю. - Будешь ждать тридцать три года? - без иронии и насмешки уточняет Наталья Ивановна, и я почти вижу, как Вик кивает. - Буду. Может, правильнее было бы хотеть умереть, чтобы освободить его от обузы. Желать смерти в моем положении проще и понятнее, да и порядочнее, как подсказывал здравый смысл. Просить об этом взглядом, изводя и себя, и Вика, который уж точно не заслужил таких проблем. Ненавидя свою беспомощность и его безотказность. Но я, наплевав на все, больше всего на свете хочу жить. Потому что через несколько месяцев Виковских "новых жизней" я, наконец, поверил ему. Она у нас будет. Завтра. Послезавтра. Каждый день. И не придется ждать тридцать три года, чтобы встать со своей печи. Я ведь уже чуть-чуть могу сжимать пальцы. Спорим, я смогу устроить ему сюрприз сегодня вечером?