Чувствую любовь.

      Мы играем экзамен. Мы с Антоном смертники. Во-первых, мы играем Моцарта. Моцарт — обязательное испытание, мучение, за него никогда не ставят пятёрок, это не принято, потому что в Моцарте мало нот, и просто сыграть их все не так сложно. Нужно что-то такое особенное, чему нет названия, вернее, есть: «умение играть Моцарта». Считается, что школьники этим умением не могут обладать по причине отсутствия опыта. А я влюбился в Моцарта по уши; я забросил специальность и играю только его. И всё это из-за Шаста. Антон мне показал, как Моцарт дышит, как звучит. И из первой ноты так естественно вытекает вся соната, будто другой музыки там и быть не могло. Как скульптор достаёт уже готовую скульптуру из неотёсанного камня, шаг за шагом, так и Моцарт — из мира звуков высекал одно единственно возможное произведение, удивительная штука, чудо. Музыка натянута от альфы до омеги, как леска, нигде не провисает, нигде не рвётся… Моцарт прожил всего тридцать семь. Когда он успел столько? Да, мы играем Моцарта, поэтому считаемся смертниками. Вторая причина — это порядок. Не повезло. Перед нами играют виолончельную сонату Бетховена Сережка Матвиенко и Димка Позов. Сережа тоже знаменитость на виолончельной кафедре. Жаль, что я не могу их послушать: перед своим выступлением не слушают никого, чтобы не сбить настрой. Не помню, как мы играли. Страшно волновался за Тоху, не за себя. Я-то сыграю. Но он начал так здорово, таким звуком необыкновенным… И чудо: повел меня за собой, будто он сильнее. Я просто был рядом каждую секунду, и всё. Подумал только, что всегда хочу с ним играть. Он меня чувствует, и я его… Стас, треснув меня по плечу, сказал: ну ты крут, Противоракетный! Я тихонько утопал на лестницу. Странно остаться одному с Моцартом в голове. Я облокотился на перила и смотрю вниз, как лестница заворачивается улиткой, красиво. — Поздравляю, — услышал знакомый царственный голос нашей учительницы. Молодцы! Какие же вы молодцы! В ансамбле ты удивительно раскрываешься, Арсений. Буду с тебя теперь требовать большего. Можешь, умеешь! Держись, мало не покажется! — и она рассмеялась своим королевским смехом, и я впервые тоже смог улыбнуться при ней. Я смог, смог! Мы с Шастом сыграли по-настоящему, по-настоящему! Вдруг я слышу голос Поза. Он говорит с кем-то по телефону. Встал к окну и говорит. Он же не знает, что я здесь. — Да, с минусом… Виноват, конечно, сам, я знаю. Понесло меня, понимаешь? И Серегу завалил… С виолончелью так нельзя, я понял уже. Понесло само, я не специально, разошлись даже… Нет, чуть-чуть, почти незаметно, но неприятно… Главное, Матвиенко пришлось давить. Я тоже гений, конечно, не дал ему прозвучать. Да я знаю, что со мной неудобно играть, мне Серега уже высказал… Хотя, знаешь, у нас в классе только один парень нормально ансамбль сыграл. Главное, Тоха там такой средний, флейтист. Да я сначала не слушал толком, переживал за нашего Бетховена. Но, знаешь, я понял, как важно уметь вторым быть. Шастун прямо расцвел, знаешь. Я бы даже Арсения попросил со мной концерт Рахманинова сыграть. Этот сможет, точно. Умеет вторым. Никто так не умеет… Приятно. Конечно, приятно. Я скажу потом Позу, чтобы он не обижался, но я хочу играть только с Антоном. С моим Антоном. Только моим… — Твоим, Арс, твоим, да… — сказал подошедший Антон и обнял со спины. Здесь лестница, здесь редко кто ходит, — Прекрати вслух разговаривать сам с собой. И оба заулыбались, как дураки.