Стокгольмский синдром

      В большом мастерски заставленном (скорее даже захламлённом) кабинете на удивление было комфортно. Достаточно тепло, достаточно свежо, достаточно безопасно. Помимо полноценного рабочего стола с компьютером посреди комнаты стоял журнальный столик с коробкой салфеток и несколькими стаканами на круглом подносе; один из них был наполовину наполнен водой. Вокруг была пара мягких кожаных диванов со сложенными на них пледами, у которых аккуратно стояли два костыля. Тёмный непёстрый турецкий ковёр, много высоких окон, какие-то тонкие тёпло-коричневые занавески, множество растений, в том числе и напольных; среди них стопки старых книг, с ними же несколько стеллажей и крупные картины с набросками анатомии человеческих тел, кораблём и морями, выполненные наманер полупрозрачного пергаментного искусства. Так много всего, но всё идеально подходит друг другу. Даже чувствительным к визуальному шуму людям было бы здесь относительно комфортно. Жаль только, что всех людей, оказавшихся здесь, мало волнует комфорт. В нём абсолютно нет смысла, когда тебе везде дискомфортно.       Так было и с Джису. Её мало волновали растения, уютные тонкие одеяла, кондиционер, в котором практически не было смысла. Жар и холод в её теле итак сменялись поочередно каждые десять секунд, из-за чего девушка сильно потела. Она понимала, зачем она здесь. Она понимала, как это важно и для расследования, и для неё самой. Но прямо сейчас она хотела бы оказаться в своей комнате вместе с Джиюн. Шум компьютера и тихий вой кондиционера, конечно, заполняли тишину, как и шум машин и разговоры с улицы, но вот находиться одной было невыносимо. Хотя чего там, эти фоновые звуки лишь подчёркивали её отстранённость и одиночество, ведь там за стеной кипела и бурлила жизнь. С одной стороны люди спешат на учёбу и на работу, кто-то с кем-то встречается погулять или пообщаться; с другой же ходят врачи и их пациенты, многие из которых тоже были одинокими. Только вот их не принимали люди, а Ким по теперешней природе своей боялась приниматься.        Как раз в этот момент хлопнула дверь в мини-лаборантскую, за которой скрывался крупный в теле мужчина с проблесками седины. Его стрижка мало отличалась от непривычного в стране полубокса, кожа на лице стала тоньше, тем самым выдав первые признаки старения. Сам он был в синей хирургичке и белых кроксах.        — Извините за небольшое ожидание, — он поставил две абсолютно белые чистые кружки с ароматным чаем на столик. Прижатой к туловищу рукой он держал планшетку с бумагами и ручкой.       — Спасибо, — коротко и напряжённо прошептала девушка, придвинув к себе кружку и осторожно сделав маленький глоток. Мужчина же присел напротив, даже не взявшись за свою.        Пока он опирался локтями на широко расставленные колени, Джису напротив сидела очень напряженно, зажато и кучно. Ноги плотно сжаты, руки практически прижаты к телу, особенно плечи по самый локоть. Позвоночник в грудном отделе был неподвижно выпрямлен, а плечевой пояс сутуло сжался в размерах. Безусловно, доктор, который уже привычно сотрудничает со следствием по подобным делам, тяжело выдохнул (что, кстати, скрылось от внимания девушки) и слегка откинулся на спинку седалища.       — Если это поможет вам расслабиться, то вы можете снять обувь и забраться на диван с ногами. Возьмите одеяло. Оно утяжелённое, но если вам некомфортно, у меня есть и обычный плед. Если вам станет жарко, я убавлю температуру кондиционера, — очень мягко и спокойно произнес тот. Его тон был глубоким и размеренным. Он хорошо говорил для человека, который должен расположить к себе пациента.       Ким на это лишь смогла заторможенно кивнуть. Им пришлось ещё немного помолчать, прежде чем мужчина зашевелился.       — По протоколу я обязан записывать наш разговор. Мне невероятно жаль, что вы всё это пережили, и что мы вынуждены обсуждать произошедшее сейчас, когда события и чувства свежие. Сегодня мы поговорим обо всей сложившейся ситуации, хорошо? — дождавшись одобрительного кивка со стороны собеседницы, мужчина достал из кармана широких штанов небольшой диктофон. — Надеюсь, это не принесёт вам сильного дискомфорта. Пожалуйста, постарайтесь отвечать на мои вопросы, хорошо? — Джису робко угукнула. Тогда доктор одобрительно кивнул.       Нажав на пару кнопок, мужчина, представившийся на запись Хан Дóнгом, назвал свое отношение к расследованию и обозначил краткое положение дел.        — Представьтесь, пожалуйста, — мужчина обратился к Джису и сразу же нашёл на её лице застывшую от страха панику. — Вам лучше взять одеяло. Если вы накините его на плечи, вы почувствуете бóльшую безопасность и имитацию объятий. Я убавлю температуру.       Господин Хан сдержал своё обещание, и пока он нажимал на кнопки пульта, Ким решила последовать его совету. С трудом сглотнув вязкий ком слюны, она приготовилась:       — Меня зовут Ким Джису. Я… прохожу по этому делу… — она замялась на какое-то время, потому что не знала, что она должна была говорить.       — Всё в порядке, этого достаточно, — На его слова девушка неуверенно кивнула, — теперь постарайтесь расслабиться. Вы в полной безопасности. Мы здесь с вами вдвоём, вокруг много других кабинетов и людей. Рядом полиция. Всё хорошо. Если вы почувствуете, что не можете продолжать дальше, мы вернёмся к этому позже, хорошо? — его тембр успокаивал, гладил плечи своими глубокими вкрадчивыми нотами, проникал в каждый квадратный миллиметр пространства, чтобы обнять его и защитить.       — Да, спасибо, — её же наоборот дрожал и тушевался. Он хотел спрятаться, он хотел забиться в угол и плакать бесконечно долго, но все слёзы давно выплаканы, а связки всё ещё болят из-за её криков в то самое злополучное утро.       — Как ваша нога? — начинать психологический допрос нужно было постепенно. Джису уже допрашивали полицейские, их вопросы были жёсткие и чёткие, ответы для них были важнее состояния потерпевшей, и оттого хорошего результата им удалось добиться нелегко. Доктор Хан же по образованию психиатр, который занимается ещё и психотерапией. Хан имел богатый опыт общения с жертвами насилия. Как-никак, вот уже пятнадцать лет он работает при полиции и помогает участникам происшествий сотрудничать со следствием.       — Шов болит иногда нестерпимо. Тяжело ходить без костылей, —  она невольно положила ладонь на бедро, очень осторожно.       — Слава богу, обошлось без заражения. Я слышал, вы потеряли много крови, — очень мягко Хан повернул разговор в нужную сторону. Если хорошо разбираться в психологии общения, то наблюдать за картиной выходит лишь с лукавой улыбкой на лице.        — Да… Мне очень повезло, что пуля лишь задела по касательной, а не прошла насквозь или в целом не осталась внутри. Не представляю, какие были бы проблемы при сквозном ранении… Я боюсь представить, что вообще могло бы быть, если бы он попал в другое место, — её лицо скривилось в гримасе боли. Казалось, она сейчас заплачет.       — Напоминайте себе в такие моменты, что этого не случилось на самом деле, и дела сложились лучше, чем могли бы быть по вашим самым страшным фантазиям. Вот, возьмите, — мужчина подвинул коробку с салфетками ближе к ней. — Вы можете рассказать, как это произошло? — он произнёс это ещё мягче, чтобы успокоить Джису, но та молчала, пока у неё дрожала челюсть от напряжения. — Я хочу лучше понять ваши чувства, чтобы поддержать вас, — применять манипуляции врачам же не запрещено врачебной этикой?       — Утром, в день приезда полиции, я смогла покинуть… его дом, — похоже, сейчас ей даже его имя сложно произнести, но сделать это было нужно.       — Его дом — дом Чон Чонгука? — мужчина вынужден был её перебить.         — Д-Да. Извините. Я помнила, что по дороге туда Чон Чонгук часто заправлялся. Заправка была относительно недалеко. Я сразу же побежала в сторону дороги, чтобы найти хоть кого-нибудь там, попросить о помощи. Но я долго почти ничего не ела и потому быстро выдыхлась. Мне даже привиделось нечто странное в том лесу, и отрезвил меня только выстрел из пистолета, — чем ближе Ким подходила к теме пистолета и ранения, тем сложнее ей было держать себя в руках.        — Чон Чонгук выстрелил в вас? — Хан жалел, что был вынужден задавать эти вопросы именно сейчас, однако это важно было сделать, пока психика не заблокировала часть воспоминаний окончательно.       — Нет… Когда я обернулась, он направлял пистолет вверх. В меня он выстрелил позднее, когда мы разговаривали. Кричал, что я предательница, и пытался заставить меня вернуться с ним обратно в дом, угрожал мне самоубийством. Он подумал, что сможет вызвать во мне чувство вины, если сымитирует ситуацию с угрозой своей жизни. Кричал «я думал, что я тебе дорог» и всякое подобное. Не знаю, желал ли он мне смерти, но он точно пытался напугать. Хотел увести назад к нему домой. Он повёл себя странно, когда я крикнула, что он меня пугает. Конечно, он меня пугал, у него в руках было оружие, он был неуравновешенный. Если бы я только не отвлеклась изначально на галлюцинацию, может, мне бы и удалось выбежать на дорогу.       — Вы сказали, что он повёл себя странно после ваших слов.       — Да… Он схватился за грудь и прикрыл лицо, замер как истукан. Когда я обернулась и побежала, то услышала очередной выстрел. От страха ноги подкосились, и я упала, меня словно насильно повалили. Было очень холодно, всё тело жгло. Двигаться тяжело. Он подошёл ко мне и стал пытаться взять меня на руки, но я сопротивлялась. Тогда я и увидела, что всё мое бедро в крови, и порванная одежда прилипла к нему, — она словно оказалась в том дне снова, но на этот раз наблюдала со стороны, как кто-то третий, кого там не было. Эмоционально отделив себя от травмирующего события, выдерживать боль от него становилось проще. Тебе стоит поблагодарить свою психику, Джису. — Она порвалась от выстрела.       — Вы упомянули, что вам что-то померещилось до этого. Что вам привиделось тогда в лесу? — с еле заметным интересом спросил доктор. Джису напряглась на мгновение ещё сильнее. Сейчас Хан посчитает её сумасшедшей, и её упекут в психушку на две недели, а то и больше. И как же ей рассказать о танце синих бабочек в тумане? Мужчина заметил её волнение. — Всё в порядке. Вы пережили сильный стресс и были истощены, вполне нормально, что вам могло померещиться нечто странное.       Ким вспомнила о предложении Донга забраться на диван с ногами, поэтому сняла обувь, поправив после тяжёлое одеяло, которое натянула на спину ранее.        — В лесу летали синие бабочки, а я слышала чьё-то пение. Красивый женский голос, который нагонял тревогу. Всё сразу прекратилось, как раздался первый выстрел, — осторожно, медленно, нерешительно прощупывая почву, Ким ответила. Было очевидно, что она не хотела об этом разговаривать.       — Вы помните свои чувства в тот момент? — могла ли эта галлюцинация выдать всё, о чём тогда кричало подсознание девушки? Определённо.       Джису задумалась. Шумно вдохнула, глазёнки забегали по столу, и она поднесла дрожащими руками к губам кружку с чаем.       — Меня оторвало от реальности. Как будто бы всё, что произошло, было только сном. Сном или декорацией, сюжетом фильма, книги. Будто вокруг нет ни души, а все люди и здания — это картонная постановка, и я одна живая осознаю это. Очень странное чувство. Сначала оно меня очень напугало, я растерялась и вообще не знала, что делать. Но потом мысли как-то переключились на всё, что происходило вокруг. Наверное, этому я научилась у… — ещё один шумный вдох, — …у Чон Чонгука, — местами Ким запиналась, местами ей было больно вспоминать какие-то моменты, а местами и вовсе хотелось промолчать, и Хан всё это прекрасно понимал по каждой её запинке или задержке, по каждому вдоху и выдоху, по каждому мимическому движению мышц на лице. Её перебирающие друг друга пальцы, ковыряние ногтей и заусенцев, зажатость в плечах и бёдрах — он видел каждую каплю её напряжения и делал собственные выводы, наработанные годами опыта. — Он всегда смотрел на картину целиком, а не на каждый её элемент отдельно. Смотрел на композицию, свои чувства, на тон цвета, оттого ему удавалось погружаться в атмосферу увиденного. Он-н говорил, что в такие моменты даже его мысли меняются и становятся не совсем свойственными ему, — Джису говорила это с очень грустной гримасой, слегка напоминающей полуулыбку, но брезгливо сморщенными глазами, вспоминая их разговоры на академические темы о составлении рисунка, как вдруг её посетила мысль, ударившая хлёстко по щеке хвостом мёртвой рыбины.  — Он же не мог настолько впечатлиться и провалиться в это состояние?.. Не мог ведь? — Джису боялась думать о том, что те сутки Чонгук мог быть неискренним, потому что не мог справиться со своими маниакальными мыслями. Чон всегда казался ей глубоко осознанным человеком, поэтому для неё его насильственные поступки выглядели умышленными. За эти две с лишним недели, что они разлучены, Ким много думала о произошедшем, о его словах и действиях. Она была убеждена, что та ночь, когда он плакал и резался, была постановочной, чтобы вызвать жалость, а его слова утром следующего дня оказались спонтанной манипуляцией, когда он понял, что начал терять над ней контроль. Но откуда тогда взялись остальные многочисленные шрамы на его теле? Как он смог плакать так обильно и долго? Как он смог всё так спланировать, что она даже подвоха не заметила? Эту дыру она смогла заткнуть лишь предположением, что она действительно не первая такая, и ей просто повезло, что он не успел её убить.       Мужчина тяжело вздохнул.       — Видите ли, дело в том, что его старший брат Ким Тэхён — мой пациент. И я довольно хорошо знаком с их семьёй.       — Ваш пациент? Разве вы не криминальный психолог? — девушка очень удивилась. Она и думать забыла о старшем брате юноши.       — Ну, одно другому не мешает. Однако вы правы, Ким Тэхён не просто так стал моим пациентом. Около десяти лет назад в их семье произошла трагедия. Вам известно что-нибудь об этом? — Хан взял в руки кружку, но так и не прикоснулся к ней губами. Джису моментально вспомнила то аккуратное и ухоженное надгробие, которое стояло у дома Чона.       — Ким Тэхи? — она вспомнила имя его старшей сестры. Каждый раз, когда они встречались у него дома, чтобы пообсуждать искусство и поработать над творчеством, её глаза разглядывали памятник, пока они подходили к тяжёлой двери. Она наизусть выучила надписи на нём. — Выходит, Ким Тэхён, Ким Тэхи… и Чон Чонгук? — Что-то не сходится. Почему у Чонгука другие слог и фамилия?        Стоило Джису слабо задуматься над этим, как Хан Донг мягко вытянул её из только зарождающегося водоворота мыслей.       — Да. Ким Тэджин — отец семейства — усыновил Чонгука, когда ему было пять. На самом деле, Чонгук не единственный приёмный сын в их семье. Есть ещё один — Мин Юнги. Но он был очень проблемным подростком и постоянно сбегал из дома. В итоге он совершил приступление и сейчас отбывает срок, — Что-что, а об этом Джису даже подумать не могла. Чонгук приёмный, сестра мертва, один брат сидит, а второй наблюдается у психиатра. Поэтому Тэхён долго отсутствовал в Корее? А где тогда глава семьи?       — Какой кошмар… Я думала, такое бывает только в фильмах… — Ким прикрыла рот рукой и уставилась в пол. Она не хотела понимать и оправдывать парня в своей голове из-за злости, ненависти и обиды, но информация, которую она сейчас узнала, не могла не отрезвить разум второй хлёсткой пощёчиной и дать равнодушию поселиться в сердце.       — К сожалению, это не книга и не фильм. Это даже не кошмар. Ребятам… — доктор шумно втянул воздух, — очень не повезло, — и так же шумно выдохнул.       — А где Ким Тэджин?.. — Ким всё же решилась спросить, хотя очень тушевалась. Их разговор записывался. Она не понимала, нормально ли, что они разговаривают о таком?       — Это вторая часть их печальной истории, — Хан с тяжёлым взглядом вернул чашку на стол. Кожа на его переносице собралась в неглубокие морщины. — Тэхён и Тэхи были близнецами. Они всегда были вместе. Но когда им исполнилось по двенадцать, их отец… — он говорил это с невероятной тяжестью на сердце, — он впервые изнасиловал девочку. Чонгук и Тэхён знали об этом. Однажды, когда они попытались защитить сестру, он избил обоих и закрыл в подвале, — Девушка абсолютно точно потеряла дар речи. Её брови полезли наверх, а рот широко приоткрылся. Она даже представить себе побоялась, что происходило с ними в детстве. Тот маленький матрас в подвале был там из-за них? Чонгуку вообще не было страшно заходить туда вновь? Как он может находиться в этом доме после всего этого и ещё умудряться с теплотой говорить о нём? Теперь она начала сомневаться в своих выводах о появлении тех шрамов на его теле. Выходит, он пережил нечто ужасное, и теперь он не в порядке?       Он имеет право быть не в порядке?       Джису жалеет его?       Нет.       — Я вам не верю. Такого просто не может быть. Вы мне лжёте. Он ни разу не заводил об этом разговор. Он слишком сильно дорожит своим домом и всем, что его там окружает. Такого не может быть после всех этих событий, — она не могла спокойно говорить, её дыхание сбилось и отказывалось восстанавливаться; глаза впервые за встречу увлажнились, а губы наоборот высохли. Когда ты много общаешься с человеком, а потом узнаёшь о нём такое… Внутри что-то оборвалось. Какая-то упругая крепкая резина резко порвалась пополам. Джису была обескуражена, взволнована и потеряна. Её голос приобретал силу и напускную уверенность, за которой скрывались истерика и злость. Теперь ей вряд ли удастся избавиться от этих чувств и мыслей о нём ближайшие пару часов.        Внезапно она вспомнила, как Чонгук говорил, что они со старшим братом в какой-то момент хотели сжечь их дом, но по его словам, то была подростковая истерика. Выходит, он её обманул, и на самом деле это было из-за трагедии?..       Нет.       Такого просто не может быть.

      Ты можешь обманывать себя, сколько захочешь.

      — Я говорю вам абсолютную правду. Каждый человек отреагировал бы по-разному, и мы не можем решать за Чон Чонгука, что ему чувствовать, — немного погодя, он продолжил. — Как бы прискорбно это не звучало, Ким Тэхи забеременела от своего отца в шестнадцать, и тогда Ким Тэджин озверел и убил её, — доктор постарался взять себя в руки, чтобы выглядеть более спокойным и втянуть в это спокойствие и девушку. — Когда он заметил Чон Чонгука, который прибежал на крики, он набросился на него следом. Ким Тэхён успел среагировать и напал на отца с ножом со спины.        В голове Джису творился кавардак. С одной стороны, в груди она чувствовала бесконечное падение в пропасть, такую же бездонную, как и возникшее из ниоткуда горе; а с другой — ощущение, будто бы все её рёбра расстреливают детскими резиновыми пульками, или как кто-то с усилием жмёт подушечками пальцев по всему её животу и бокам, быстро перебегает сверху вниз и пытается проломить ей кости. Щекотка, граничащая с непомерно омерзительной болью, тупой, но иглистой. Она перестала понимать свои чувства к Чонгуку. Страх и ненависть кричат одно, жалость и сочувствие — совсем другое. Если бы не это дурацкое сочувствие, возможно, всё сложилось бы по-иному в ту ночь.        — Вы вообще имеете право всё это рассказывать? — это единственное, что пришло ей в голову, чтобы прервать это тяжёлое гнетущее молчание, висящее на плечах кирпичными погонами. Ей нужно было что-то ответить и не поддаться панике, переключиться и начать говорить вслух, чтобы не утонуть в зыбучих песках чувства декорации.       — Дело давно закрыто, детали происшествия — установленные факты. Я посчитал нужным вам об этом рассказать, всё-таки вы были близки. Это ни в кое случае не означает, что я стремлюсь изменить ваше отношение к подсудимому, чтобы переломить ход дела. Последствия, оставленные Чон Чонгуком, нельзя простить, какие бы причины он для этого не нашёл. Ваши страдания, безусловно, чудовищны, и никаких оправданий для его поступков не существует. Вы пережили ужас, какой не должен переживать никто, особенно в столь раннем возрасте. Я бесконечно сопереживаю вам, Ким Джису. Но я должен понимать, что вы объективны, не додумываете и не преувеличиваете под призмой этих событий ничего.       — С-Спасибо… — в комнате снова повисло молчание. Девушка от дискомфорта сильнее укутала нос в одеяло. Руки и живот вновь напряглись до состояния, схожего с натянутой струной на скрипке. Доктор Хан тоже помолчал какое-то время.       — Вам не холодно?       Девушка мотнула головой очень медленно и рвано, сопроводив это неровным мычанием. Её челюсть была до боли сжата.       — Хорошо. Давайте продолжим, — Донг перелистнул материалы дела на планшетке, загнув бумагу через верхний край. — По приезде скорая обнаружила ваше ранение зашитым тонкой леской, — доктор рассматривал фотографию ровного и чистого шва бог знает который раз. Ровного и чистого настолько, насколько это мог сделать непрофессионал. Просить снова называть его имя, чтобы получить ответ на вопрос, будет издевательством. — Подсудимый говорит, что накладывал его сам. Это правда?       — Да. Медики были удивлены, как не начался сепсис за всё это время, — девушка очень осторожно придерживала своё бедро, стараясь не натягивать кожу лишний раз. Боль не унималась.        — Чон Чонгук рассказал, что использовал спирт и йод при операции, а после туго перебинтовал вашу ногу. Полагаю, это помогло остановить кровотечение и изолировать рану от внешней среды.       — Возомнил себя врачом, и теперь у меня из-за него останется этот уродливый шрам… — острую неприязнь сменила тихо зарождающаяся злоба. Чувства девушки начинали бурлить, стоило ей подумать об одном и самом главном. — Я больше чем уверена, что швы были не нужны, и он просто решил поиздеваться надо мной! С момента наложения швов до приезда скорой помощи прошло примерно четыре часа. Я лишь страдала, пока он наживую меня зашивал. Ничего, не умерла бы без них.       — Расскажите, как это было, — и вот снова он заставляет её вспоминать обо всей тяготящей дёгтевой боли, скопившейся в её лёгких.       Ким Джису сделала несколько глубоких вдохов, с каждым из которых её выражение лица сменялось болью и дрожью.       — Как я уже говорила, я была как в тумане. Я помню, как меня тошнило и рвало, как я кричала, что сорвала голос. Сначала он раздел меня. Снял сапоги, пальто. Я помню, что очень сильно ударилась затылком тогда. Помню, что пыталась сопротивляться. Как было больно, когда он пытался просто забинтовать мою ногу. Мне кажется, что он трогал мою рану грязными руками, копался в ней пальцами. Он ещё сказал тогда, что это мне за предательство. Я уверена, что он просто пытался замучить меня. Я словно потеряла зрение, когда он проткнул кожу иглой. Я не помню ничего, кроме кома соплей и слёз внутри головы и горла, рвоты и раздирающей боли. Ничего не видела, в ушах стоял писк, всё лицо кололо. Очнулась я уже только в скорой, — голос дрожал, горло надрывалось с горечью, щёки замёрзли от остывших на них слёз.       — Вы уверены, что только в скорой? Чон Чонгук утверждает, что вы открыли глаза, когда он заканчивал рисунок. Он даже показал его вам. Вы помните это?       — Нет, абсолютно не помню. Впервые об этом слышу.        Выходит, что его признание в любви она тоже забыла?        Похоже на то.       — Хорошо, зафиксировали. На одном из допросов вы сказали, что пытались сбежать дважды. Что случилось в первый раз? Почему вам не удалось?       — Когда он… Кхм, — с трудом проглотилось, — Чон Чонгук, — очень быстро выдохнула она, — предложил мне нарисовать эту работу, а я отказалась, он взбесился и ударил меня, а затем запер, — до этого слёз было выплакано столько, что новые не шли. Организм как будто перекрыл заслонкой этот дымоход страха и бессилия, ведущий по эмоциональным дорожкам наружу и лишь изредка позволял ему приоткрываться. Джису уже перестала чувствовать что-то так остро, как это было поначалу. Мозг стал отделять произошедшее от реальности ещё ощутимее. Но дрожь никуда не исчезла, она терялась в гипертонусе мышц и отбирала контроль над конечностями, оставляя за собой лишь ослабляющую пустоту, в которую потом запихивала огромные камни.        — Запер в подвале, верно?       — Д-Да...       — На этой картине вы должны были быть обнажённой, — уточнил Хан.       — Да, — затык. — Поэтому я и отказалась. Мы были знакомы всего пару месяцев, и пускай он практически не подавал виду, что он теряет над собой контроль, я всё равно отнеслась к этому слишком настороженно. Я думаю, так бы поступила каждая.       — Конечно. Наше тело — самый доступный объект для сохранения или нарушения личных границ. Я бы даже сказал, первоочерёдный.       Джису чуть помолчала. Ей было неловко обсуждать с мужчиной вещи, включающие её наготу.       — У меня была разбита губа из-за его пощёчины, и поэтому он вдруг решил спуститься и обработать её, что было несвоевременно. Тогда он увидел засохшую кровь на моём лице и словно озверел. Его глаза были безумными. Он быстро умчался наверх и не закрыл дверь. Какое-то время я слышала ужасный грохот и крики. Как оказалось потом, он ломал мебель, разбивал стёклянные предметы, посуду. Он разбросал все свои вещи, пооткрывал окна. Я была очень напугана. Я не знаю, сколько прошло времени, сколько это продолжалось, но дверь он так и не трогал. Я поняла это по тонкой полоске света. Когда снова настала тишина, я решила воспользоваться этим. Было очень страшно, но тело само двигалось, — на языке появилась вибрирующая горечь, дыхание сбивалось, а запинки скакали по всей гортани. — Было очень холодно и темно, наступила уже ночь, а первый этаж и вовсе вымерз. Я думала осторожно проползти к двери и выбежать как можно незаметнее, но сил почти не было, у меня тряслись ноги и руки. Я услышала всхлипы с шёпотом, взяла одну из разбросанных кисточек с острым концом и заглянула в его спальню на первом этаже. Он резал себя, плакал, винил и проклинал. Крови было очень много.         — И вы решили ему помочь, несмотря на удачный шанс для побега? — Джису робко кивнула.        — Д-Да, — и всё-таки они разговаривают для диктофона, а не камеры. С камерой раскрыться ей было бы ещё сложнее.        — Я побоялась, что он и вовсе убьёт себя. Я не знаю, чем я тогда думала. Тело двигалось само. Но после нашего разговора я подумала, что может быть он сожалеет и отступит от этой затеи. Но когда он начал умолять меня поучаствовать снова, я поняла, что всё-таки лучше будет убраться оттуда. Поэтому утром, пока он спал, я решилась снова. Дверь была закрыта только на внутреннюю защёлку. Но он каким-то образом проснулся и догнал меня. Дальше вы знаете.       — Вы сказали, что Чон Чонгук практически не подавал виду, что он импульсивен. Когда вы заметили признаки его импульсивности?       — В нашу первую встречу у него дома. Ему не понравился наряд, который я подготовила для портрета, и в итоге он вскочил, стал ходить туда-сюда и агрессивно бубнить себе под нос, что это совсем не то, что он хотел, и что он виноват, потому что не продумал образ тщательнее. Он хватался за голову и оттягивал волосы, хотел бросить затею. Это было похоже на предыстерику. Казалось, он ходил на грани безумия, но, к счастью, быстро успокоился.       — В последний год Чон Чонгуку стали свойственны вспышки агрессии при потере контроля, когда что-то идёт не по плану, но он старается не вымещать её на других людей, поэтому остаётся лишь один доступный вариант — он сам. Ему диагностировали пограничное расстройство личности в острой форме, и поэтому ему трудно справляться со своими эмоциями, которые сменяются часто. До этого он каким-то чудом справлялся самостоятельно и говорил, что всё хорошо. Даже вы утверждаете, что в большинстве своём он был мягким и спокойным. Похоже, что он перестал это контролировать и вернулся к самоповреждению.       — Он лечится у вас?       — Скорее наблюдается. Раз в пару месяцев мы встречаемся и обсуждаем его мысли и состояния. Насколько я знаю, он принимает препараты, которые должны стабилизировать его состояние. Они могут сгладить настроение, но это не панацея. Это расстройство не лечится.       — Хотите сказать, что он неуравновешенный? Поэтому срывается и причиняет себе вред?        — Мы предпочитаем не использовать этот термин в отношении пациентов. Скажем так, он не способен контролировать свои эмоции полностью. Что уж там, многим людям это не удаётся. А что касается селфхарма, для человека это способ вылезти из каких-то сильных переживаний и эмоций и вернуться в реальность. Он концентрируется на физической боли и таким образом старается заземлиться — прийти в душевное равновесие. Для Чон Чонгука этими эмоциями являются тревога, злость и вина. Он не только заземляется, но и наказывает себя. Люди часто делают так, и так же часто их наказание является несоразмерным «преступлению». Это явление может вызывать суицидальные мысли.       — Чон Чонгук несколько раз говорил, что каждый должен ответить за свои проступки. Так он объяснял свои действия по отношению ко мне, типа я предательница. Но как будет отвечать за свои поступки он сам? Селфхарм? Это глупость.        — Несмотря на некоторую абсурдность его поступков, Чон Чонгук довольно честный человек. Поэтому он и вызвал полицию со скорой, чтобы сдаться с поличным и помочь вам.        — Я не верю, что он сам вызвал наряд. Все мне твердят, что никто никого не вызывал, а так как времени с моей пропажи прошло не очень много, они не успели поехать проведать меня. Но меня не было в сети почти сутки, они бы спохватились и приехали по адресу или бы отследили мой телефон. Такое ощущение, что все сговорились и обманывают меня, чтобы выгородить его!       — Это ваше право — не верить, но Ким Джису, послушайте. Чон Чонгук сотрудничает со следствием. Он уже дал показания, что сам вызвал полицию. У сотрудников есть запись его телефонного звонка.       — Если он сотрудничает со следствием, почему меня всё ещё допрашивают…        — Вообще, это простая формальность. И вы, и он должны пройти через этот кабинет по закону. Но я не стараюсь допросить вас, я здесь, чтобы помочь и поддержать. На это дело вызвали именно меня, а не другого сотрудника. Хоть я и сохраняю компетентность и трезвый разум, всё-таки я знаком с его историей и сопереживаю вам обоим сильнее. Я искренне хочу помочь, — Джису знала, что всё это было ложью. Может, он и правда сопереживал ей, но он тут только для того, чтобы выяснить все подробности этого дела, уличить правду и обнажить ложь. Чонгука повязали сразу, Джису больше двух недель отходила от всего, что было в тот день. Это могло значить только одно.       — Он уже был здесь, — Фигура парня казалась туманной и ускользающей, он как будто бы не существовал вовсе, но и одновременно был везде. Ким почему-то пыталась ухватить этот образ и представить его на диване напротив, пыталась представить его одежду и позу, его выражение лица и все его слова, наверняка лживые. Такие же скользкие, как и его песчаное существование в воздухе.       — Не здесь, но да. Наш разговор уже состоялся в комнате наблюдения, и он просил не торопить вас и дать вам время прийти в себя после операции и всех этих событий. Он отказывался от адвоката, потому что не собирается избегать колонии. Однако ему пришлось принять помощь, когда ваши родители стали лжесвидетельствовать против него.        — А если я тоже начну лжесвидетельствовать? — девушка потеряла какую-либо эмоциональную устойчивость, и доктор Хан решил позволить ей выговориться. Будет лучше, если она безопасно проплачется, пропсихуется и прокричится здесь, нежели навредит себе или окружающим снаружи. Он был готов к любому поведению жертвы.        — Я могу только попросить вас этого не делать. Но вы можете рассказать мне всё, что знаете, думаете и чувствуете, — всю эту историю он, конечно, уже слышал со слов подсудимого, на основе которых давно сделал вывод, что Ким Джису очень эмпатичная и сострадательная, и она не станет говорить ложь про человека, которого ей искренне жаль. А жаль ей было очень, сколько бы она этого не отрицала. Поэтому он рассказал о трудном детстве парня?       — Что думаю и чувствую? — она было хотела вскочить на ноги, чтобы выплеснуть всю злость в резкие движения, но боль в ноге заставила её только зашипеть и хотеть заплакать. В отчаянии она задрала голову, чтобы скривиться в гримасе боли и хотя бы чуть-чуть скрыть это от Донга. Показывать свои эмоции было стыдно. — Я устала, — горькие нити лески парализовали горло, отчего голос задрожал, — устала бояться всего вокруг. Бояться этой долбанной темноты, быть одной, шугаться каждого резкого звука, криков, замахов, бояться думать и вспоминать, — слёзы-таки окропили её щёки. — Это блядское месиво внутри меня хватается крючками за мясо и крутится как водоворот, всё сдирает, всё кровит, и меня тошнит, а во рту металлические цепи, которые не получается выхаркать из горла! Я задыхаюсь каждую секунду от боли в груди и сплетении, как будто меня лягнула лошадь, и внутри по инерции всё пошатнулось, ударилось о рёбра и сломало их к чертям! Я хочу содрать с себя каждую частичку своей кожи, вырвать все волосы и снять скальп, а потом повырывать ногти! Я больше не могу терпеть всё это внутри себя. Мне мерзко. Мерзко от всего вокруг, мерзко от этих чувств, мерзко от адовой боли, мерзко от мыслей о нём, от его рук, голоса, от всей этой ёбанной крови и слёз! Мне мерзко быть! Мне мерзко быть самой с собой… — она не кричала, но срывалась и дрожала, под конец надломив голос, переходивший в шепот. Дать себе полноценно зареветь в итоге не получилось. Она закрыла лицо ладонями, пыталась стереть с лица позорные холодные горечь и соль, которые бежали, казалось, бесконечно и оставляли стягивающий зуд и покалывание на коже; склонилась над коленями, пока её корпус еле заметно подрагивал и покачивался, а после перекатилась на спинку дивана, полностью утонув в ней. Хотелось так сильно в неё вжаться, чтобы мягкий холодный материал обхватил её крепко, будто бы несдвигаемо обнял, и никуда не выпускал, полностью обороняя тыл.       Донг только вытащил несколько салфеток из коробки и демонстративно положил на стол перед ней.        — Я хочу, чтобы вы помнили: ни вы, ни ваше тело не виноваты в случившемся. Вся ответственность целиком и полностью лежит на преступнике, и ваше тело больше не должно расплачиваться за его ошибки. Вы в полной безопасности ментально и физически. Ментальную безопасность вам обеспечивают ваши близкие своим присутствием и поддержкой, о физической же вы должны позаботиться сами. Вернее, помочь себе её ощутить, ведь подпускать к себе кого-либо вы сейчас не можете, потому что чувствуете, что каждый несёт потенциальную опасность. Постарайтесь позаботиться о себе как следует: бережно делайте перевязки, принимайте ванны и мягко мойте себя, обнимайте и гладьте кожу, внимательно следите за голодом, жаждой и сном, за лекарствами. Вам следует сделать сейчас всё возможное, чтобы почувствовать физический комфорт и как можно дольше сохранять его. Ни в коем случае не сдерживайте рвоту и слёзы, крики, хныки, хмыки, любые неприятные звуки и состояния. Как бы вы себя неловко не ощущали, продолжайте просто всё выплёскивать наружу. И не торопитесь пожалуйста, дайте себе столько времени, сколько вам нужно. Будет лучше, если с вами дома всегда будет кто-то, кому вы доверяете, с кем вам особенно безопасно, — Весь его крепкий каменный наказ Ким сморкалась и вытирала слёзы, пока пыталась смотреть то ему в правый глаз, то на стол с несчастной кружкой чая, на ногти, которые хотелось расковырять, пока она напряжённо жевала высохшую кайму губ.        — Чимин-оппа бросил семестр и приехал из Сеула. Мой старший брат. Он ухаживал за мной в больнице и сейчас нянчится со мной дома. Ни на шаг от меня не отходит, старается накормить, заставляет пить воду и следит за лекарствами. Он всё время рядом и делает всё, чтобы я чувствовала себя безопасно. Даже сейчас он ждёт меня в коридоре. Он очень сильно поддерживает меня, пока родители на работе, а онни на учёбе. Когда она дома, то сменяет его, чтобы тот смог отдохнуть тоже, — Ким повертела скромное кольцо на пальце, — ну и мама с папой, соответственно… Переживают очень и иногда усердствуют чересчур, но стараются быть мягкими. Они очень стараются, и я ценю это…       — У вас замечательные брат с сестрой и очень чуткие родители. Вам стоит поблагодарить их, они тоже пережили большое волнение.        Девушка заторможенно кивнула, промакивая щёку салфеткой.       — Чон Чонгук был очень неустойчивый, хотя казался интересным добрым парнем, рукастым и творческим. Много знал, много рассказывал, чувствовал и видел мир иначе и пытался показать это. В тихом омуте обитал страшный чёрт…       — Эмоциональная нестабильность сильно портит качество жизни её обладателя и людей вокруг него. Если учитывать травмирующее детство, которое наградило его множеством триггеров, то можно смело сравнить нас с сапёрами. Он не очень дружит с тёмной частью его личности, боится её и порицает себя за то, какой он есть и каких монстров прячет. Человеку с его опытом было бы крайне не просто, давайте признаемся, выйти в мир самостоятельной единицей и быть социально активным и безопасным. И Чон Чонгук справлялся очень хорошо с этой задачей.        — Он впервые так сорвался? До меня никто не пострадал?        — Вы первая и, надеюсь, последняя. До вас у Чон Чонгука не то чтобы были какие-то близкие эмоциональные отношения со сверстниками, в частности, с девушками. Он предпочитал сторониться людей, потому что после инцидента к нему и брату дети стали неравнодушны. Состояния Ким Тэхёна были тяжелее из-за обострившейся шизофрении, которую, если очень грубо выражаться, воспитал в нём отец при помощи психологического насилия и побоев. Поэтому парнишка часто задерживался в стационарах. Чонгук же оставался один и войти в привычный ритм не смог, но на небольшом расстоянии жить качественно ему вполне удавалось.       — И что поменялось? Вы хотите сказать, что я тому причина? Поговорил с девушкой и решил нарисовать её измученную и изуродованную? — значит ли это то, что во всём виновата сама Ким Джису?        — Если вы спрашиваете меня, винит ли вас кто-то в этом, то мой ответ — нет. Виноват только тот, кто совершил преступление, и я буду повторять это бесконечно много раз. Подсудимый этого не отрицает. Что же касается того, как Чон Чонгук вышел из равновесия, то скорее всего это случилось после того, как он увидел фотографию в вашем Инстаграме в честь Хеллоуина.       Джису непонятливо и тупо уставилась на доктора, прокручивая в голове свою ленту в соцсети. Перед глазами всплыла та самая картинка, где Ким использовала маску с кровью и шрамами. Маска была жуткая, увечья казались реалистичными, но Ким и подумать не могла о том, что это могло бы вызвать подобный эффект. Как только она вернётся домой, она сразу же удалит эту чёртову фотографию из профиля и все похожие к ней в догонку. Или отдаст телефон старшему брату, чтобы это сделал он, и она не видела это фото больше никогда.        Молчание затянулось. Джису шумно и глубоко дышала, скользя взглядом по всей поверхности стола, по включённому диктофону, по тёплому чаю, который резко захотелось хлебнуть, чтобы смочить колющее горло. Бросив очередную скомканную салфетку на столик, она жадно отпила из кружки. Вдохнув ещё пару раз глубоко и прикрыв веки, девушка кивнула головой, видимо, на слова Хана.       — Хорошо… Что ж. Давайте продолжим, — мужчина перевернул бумажку на планшетке.       С противоположной стороны последовал судорожный вздох.       — Вам должны были сообщить об этом. Экспертиза показала, что нарисованная на акварельной бумаге картина была написана вашей кровью. Вы в курсе об этом?       — Д-Да… Я сначала не могла поверить, что такое возможно нарисовать не красками, но если вспоминать все наши разговоры, какие-то его уроки и советы, то это очень даже вероятно. Чон Чонгук действительно профессионал, и я бы скорее удивилась, если бы он решил не усложнять себе работу.       — Усложнять?       — Чон Чонгук очень странный в отношении искусства и творчества. Он видит мир не так, как другие. Когда дело касается каких-то природных видов, композиции или игры света и тени, он моментально превращается в мечтательного, романтичного и инфантильного подростка. У него свой подход ко всему. Он предпочитал писать с натуры, а не искать референсы в интернете, он любил исторический и фэнтези стили, легко намешивал эклектику. Он делал так, как видел всё своими глазами, пытался искусственно дополнять реальность, воссоздавать фантазию. Он мог рисовать пейзаж, но добавить в него немного пылинок или пуха, а затем наложить на это свет, и работа уже казалась по-волшебному светящейся. Хотя это лишь преломление света от поверхности элементов. Это его собственный авторский стиль, что ли. И то, что он не использовал обычную акварель, вновь выделяет его профессиональную гениальность. И безумие. Как бы не хотелось этого признавать, но он знает своё дело. Я совсем не хочу хвалить его после всего того, что он сделал, но он многому меня научил и многое мне показал. Мой мир и так бы не стал прежним.        Хан Донг окончательно уверился в искренности девушки, чему был очень благодарен, ведь она сильно облегчила его работу. Несмотря на все свои негативные чувства Ким говорила, что думала, честно и трезво. Теперь казалось, она больше не в обиде на парня, и у неё есть собственное чувство справедливости. Она искренне верила, что он должен получить по заслугам, но в этот раз размер его заслуг должен определить суд, а не она сама. Как там говорилось? «Да здравствует наш суд, самый справедливый суд в мире»?       — Полагаю, это его собственный способ выйти из жестокой реальности. Волшебный мир, где всё доброе, радужное, светящееся. Где нет насилия, зла, несправедливости. Где безопасно и хорошо.       — Почему Чон Чонгук признал свою вину? — Джису вывела Донга из его размышлений. — Он говорил, что наказывает меня. Выходит, он считал свои действия справедливыми, а значит его не в чем обвинять. Так с чего же он вдруг решил, что оказался неправ?       — Как мы выяснили, в тот самый момент его сильно захлестнули эмоции. Злость, что вы не послушались его, обида, потому что ему хотелось заставить вас поменять своё решение, горечь обо всей несправедливости, его собственной, разумеется.       — Он говорил, что раз он открылся мне эмоционально, то я должна дать ему что-то взамен. Что я увидела его слабым и беззащитным.       — Вероятно. Но невротическое чувство вины в какой-то момент захватило его разум, из-за чего он импульсивно вызвал полицию. Мне кажется, что Чонгук сам ещё не разобрался, что он чувствует. Но отступать было поздно, и он решил выдержать этот удар судьбы.       — Пограничное расстройство — это ведь когда твоё настроение меняется враз?       — Немного поверхностное и грубое описание. Это правда, что он эмоционально неустойчив, вспыльчив и импульсивен, как мы с вами уже говорили, но это расстройство у него раскрылось по особенному. Каждый из нас вырос невротиком или психотиком. Если говорить очень грубо, то первые готовы угождать другим, даже если это будет происходить им во вред, а вторые наоборот требуют, чтобы угождали им. Чон Чонгук же пограничник, который находится по середине. Но стоит понимать, что в жизни не бывает чего-то абсолютного, и даже здоровый  человек может плавать на этой шкале в разные стороны. Изменение Чонгука достаточно интенсивны в силу травматичного детства. Один из старших братьев задирал его, и тот нахватался у него токсичного эгоизма, а отец и сестра и винили его в разных ситуациях, чем навязывали чувство вины. Всё это подкреплялось триггерами, которые теперь провоцируют смену его так называемой личности. Это не раздвоение личности, что важно понимать. Чонгука штормит из «я виноват» в «мне должны» и наоборот, и как выяснилось, он не в силах справляться с этими состояниями в одиночку.        — Его стриггерила кровь и фото? Это как-то глупо, разве нет? Такого контента в интернете много. Он же не мог полностью его избегать, не наткнувшись на что-то случайно.       — Триггеров было несколько. Если вы помните, то во время вашей работы над его дипломным проектом он нарядил вас в белую блузку. Эта блузка принадлежала его беззащитной сестре. Она хранилась в коробках на чердаке с её вещами, которые ребята выкинуть не осмелились. Ваше несогласие со следующим его предложением вызвало в нём состояние «она мне должна», и из-за злости и импульсивности он навредил вам так, как вредил ему и его семье отец. Если он воспитывал нескольких детей, парочка из которых — сироты, то он много тратился на них, и они должны всё это ему восполнить в качестве благодарности за опекунство. Фотографии из Инстаграма привлекли его нездоровое внимание к вашей «слабой» изящной фигуре, которая наложилась поверх его тёплых чувств к вам и воспоминаний момента с убийством сестры. Почему-то его симпатия лишь усилилась. Через эти образы юноша проживает свою травму. Он окунается в неё с головой, а затем выныривает в безопасную реальность. Контраст усиливает ощущения, и он может спокойно существовать какое-то время, как обычные люди. Всё это вместе вызвало сильную бурю чувств и состояний, с которыми его сознание не справилось, и он не смог сам себя остановить. И это будет происходить и дальше, потому что так устроен его мозг. Конечно, терапия помогает немного ослабить этот эффект и вернуть контроль разуму, но выйти в ремиссию для Чонгука окажется крайне сложно. Ещё учитывая его непереносимость некоторых лекарств, весьма эффективных… В общем, ему предстоит сложный путь. Пока что ещё неизвестно, в какое место его определят — в обычную колонию, или на принудительное лечение. Есть вероятность, что в обычную, но назначат обязательную работу с психиатром.       — Это будете вы?       — Нет. Я работаю с полицией, а не с заключёнными. Для этого нужна соответствующая компетенция. Его передадут другому специалисту, — доктор Хан, опиравшийся локтями о собственные бедра, пожестикулировал руками, после чего вновь сценил их в слабый замок. Его поза придавала спокойствие, хотя и казалась на первый взгляд строгой и закрытой. Сейчас же он преумножает чувство опоры и защиты своим не просто устойчивым, а несдвигаемым образом. — Но ему всё равно помогут. Чон Чонгук понимает свои проблемы и представляет, какой вред могут оказывать его действия. Его это не устраивает, он хочет жить свободно и спокойно, не беспокоясь о том, что любая деталь вокруг может спровоцировать, например, психоз. Поэтому смело можно сказать, что он идёт навстречу и сам же в этом заинтересован.       Ким растерянно уставилась на Донга, после чего её лицо погасло — эмоции соскользнули с кожи, сохранив лишь гримасу, но не чувства. Через какое-то время она поникше опустила голову, чуть крепче обхватив одеяло, чтобы накинуть его на себя вновь, и коротко и шумно выдохнула через нос.        Какое-то время молчание продолжалось, прежде чем врач взял на себя задание его нарушить.       — Итак, я правильно понимаю, что вы не знали, где находились ваши вещи? — поддержка поддержкой, а протокол по расписанию.       — Изначально моя сумка лежала на диване в гостиной вместе с одеждой. Я положила их там в день, когда решила остаться на ночь у него.       — Это была ваша первая совместная ночёвка?       — Да. Я немного переживала, но до этого мы ведь очень тепло по-дружески общались. Сейчас максимум, который могут учинить парни его возраста, это накачать девушку и изнасиловать её, поэтому я опасалась подобного больше всего. Но за два месяца не было ни одного намёка на наркотики, а подозрения и вовсе отпали, когда я увидела, как сильно он экономит. У него попросту не было на них денег, потому что он постоянно покупал наборы с красками, которые стоят очень дорого, художественный пластилин, строй материалы и разную технику. Например, свой новый графический планшет, когда у старого уже начались первые глюки, и стал отходить провод. Он также говорил, что планирует откладывать на экранник и будет работать больше. Он помешан на искусстве и вкладывается только в это. Я не уверена в том, что он стал бы тратить деньги на вещества.       — У нашего государства очень жёсткая политика в отношении наркотических веществ. Достать их бывает не так уж и просто.        — Тем более. К тому же я контролировала, что пью и что ем. Иногда я даже сама готовила нам еду, и чаще всего он покупал продукты прямо перед тем, как заехать за мной. А так… Со временем я начала доверять ему. И всё равно обожглась, какой бы осторожной не была.       — У меня тут есть информация, что вы подвергались домогательствам четыре года назад. Вы можете рассказать об этом чуть подробнее?       Джису скривилась, а затем с усилием открыла рот.       — Я подверглась травле со стороны одноклассницы, и у нас был конфликт. Она подговорила своих друзей припугнуть меня. Это были парни из нашей школы, они переходили в выпускной класс. Они подкарауили меня по пути домой и… и зажали в переулке, — каждое слово выходило осколками стёкол из горла и давалось с невероятной болью. — Ничего серьёзного они не планировали, только напугать. Смеялись и петушились. Но тогда я этого не знала и восприняла всё всерьёз. Девочка своего добилась, и я перевелась. Парней отругали, но ничего серьёзного им не сделали, потому что им нужно было сдавать экзамены, и никто не хотел рубить им жизнь тем, что отнимут их время на подготовку. Мама с папой тоже замолчали это, но с тех пор помешались на моей безопасности. Я всегда носила с собой перцовку в сумке и даже когда виделась с Чон Чонгуком, она всегда была при мне.       — Полиция нашла её в вашей сумочке, когда проводила обыск. Подсудимый заявил, что не знал о ней, потому что не стал рыться в ваших вещах. Почему вы ею не воспользовались?        А ведь и правда. Почему? Родители без конца задавали ей этот вопрос, сестра тревожилась, а брат злился. Как и её подруги, кстати. Только те злились на себя за то, что подтолкнули её к ночёвке. Ким Дженни винила себя сильнее всех, и дело усугублял Чимин, который поругался с ней и Чеён. А Джису… А что Джису?       — Я не знаю…        А Джису не знает. Она вообще не подумала о нём. Баллончик всегда лежал в её сумке, но не исходя из безопасности, а из-за беспокойствия семьи. В моменты, когда у неё было достаточно времени попереживать и подумать, она могла подумать про то, что у неё всегда есть с собой средство защиты. А вот в стрессовой ситуации, где один неверный шаг может привести тебя к гибели, мозг соображает совсем в ином ключе.        Где бы она могла воспользоваться баллончиком? Каждый раз когда садилась на пассажирское рядом с водителем? На что она тогда могла бы рассчитывать? Очевидно нельзя распылить его, когда они несутся по дороге на огромной скорости. Разбиться ей точно бы не хотелось, особенно если вспоминать, как и почему она боится передвигаться на автомобиле вне города. Её пугали даже автострады и шоссе, на которых обычно безопасно.        — Простите. Я в моменте и вовсе забыла, что он у меня есть. Опять-таки, я не видела свои вещи, голова была забита совсем другим, — ей было стыдно и совестно, как будто бы каждый вокруг собирался поглумиться и поругать её, обвинить в глупости.       — Я понимаю вас. Вам хотелось почувствовать себя в безопасности. Это не редкость, когда потерпевшие не воспользовались своими средствами защиты. Все они были напуганы и не могли мысли здраво. В этом нет ничего такого, вам не за что извиняться. Ваши родители могут утверждать обратное, но они не знают, что вам довелось пережить. Все ваши решения на тот момент были единственно правильными — вы просто не могли поступить иначе.       — Какой бред. Я ведь могла. Я могла убежать ночью, когда он был ослабший. Я могла прямо ему сказать перед сном, что я ухожу, и он вряд ли бы смог что-то мне сделать. А если бы попытался, пока у него было головокружение из-за кровопотери, я бы уже достала перцовку, и всего этого не было. Я бы убежала к той заправке и попросила вызвать полицию. Я могла всё сделать правильно.       — Ким Джису, — Хан терпеливо вздохнул. — Не имеет смысла сожалеть о том, что уже произошло. Вы были в опасности, ваш мозг думал быстрее вас, и вы сделали только так, как тогда могли. Вам нельзя было медлить. Сейчас, когда вам ничего не угрожает, вы можете спокойно представлять, как бы всё могло сложиться. И найдя менее неприятные последствия, вы начали себя винить, что не додумались до этого раньше. Но это уже не имеет значения. Вы не можете изменить то воскресенье, всё уже произошло, и вам стоит перестать переживать о том, а как бы было. Вы только навредите себе.       Его слова были абсолютной правдой. К тому же каждый раз возвращаясь в ту ночь, Джису только вскрывала еле затянувшуюся рану. Ей было нечего сказать. В комнате вновь повисла тишина. Джису нарушила её первой, выдернув из коробки салфетку, чтобы высморкаться. Глаза снова заполонили слёзы.       Тогда Донг достал файл с неизвестными фотографиями, которые начал раскладывать на столе перед девушкой. Неизвестными они оставались недолго.       — Вам знакомы эти фотографии?       Конечно же знакомы.       Ким сначала бегло оглядела их, моментально узнавая каждую, пока не остановила взгляд на одной. Она заметила неровно приклеенный край бумаги к белому картону, что ввело её в замешательство и заставило взять её в руки. Снимки были оформлены на манер полароидных: Чон распечатал снимки, которые они сделали когда-то вместе, на плотной бумаге, аккуратно их вырезал и приклеил на матовый белый картон. Конечно же у студента не было денег на настоящий полароид, а точнее на плёнку для него, из-за чего он решил сделать имитацию в силу романтичности момента. Чуть-чуть отогнув отклеившийся край бумаги, девушка заметила тонкую карандашную разметку, по которой и ориентировался Чонгук. Джису поняла, почему он выбрал именно полароидный формат фотокарточек, которые были гораздо больше оригинала. Как-то раз Чонгук объяснял ей, что такое паспарту, и почему белая рамка снаружи всегда должна быть толще снизу, чем все остальные, ведь таким образом вес изображения распределяется грамотно, показывая основание картины и не позволяя перевернуть её вверх-ногами. Особенно важно это было для абстракций, но общепринятые правила живописи и композиции работали везде. Разве что холстам делали поблажки, потому что рама сама по себе будет играть эту роль.        — Не знала, что он их распечатал.       На изображениях были запечатлены моменты из их встреч. Тут тебе и фотография, где Ким застали врасплох на пассажирском сидении; и момент, где она сидела на раскладном охотничьем стульчике с кружкой в руках, которые спрятала в рукава свитера; и фото, где она позирует со стаканом кофе в кафе, и ещё много всего.       Тогда мужчина разложил ещё несколько поверх предыдущих.       — А эти?       На них Ким выглядела очень естественно со стороны, как будто бы фото было сделано из-под тишка прежде, чем она это заметила. Однако эти не были оформлены как предыдущие, даже были распечатаны на настоящей фотографической бумаге, глянцевые, как и положено. Попахивало чем-то неладным, и полиция заинтересовалась этим.        — Где вы их нашли?        — В одном из ящиков его рабочего стола. Вы знали, что подсудимый фотографировал вас со стороны?       — Да, все эти фотографии я уже видела, он показывал мне их на ноутбуке и даже присылал в личку. Некоторые он сделал без моего ведома, но после этого хвастался, как удачно он подобрал кадр. И он постоянно говорил, какая я красивая, и как я подхожу под характер его творчества. Он рассказывал мне о своих направлениях, в которых работает и в которых хочет развиваться, и что я олицетворяю эту «лёгкую ненавязчивую свежесть», по его словам.        — То есть вы отрицаете сталкерство в эти моменты?       — Да. Я вообще не чувствовала никакого сталкерства с его стороны. Он наоборот казался простым и ненавязчивым, всегда спрашивал, как у меня дела, как я поживаю, но больше всего мы говорили о человеке в творчестве. Он помогал мне подготовиться к поступлению в Академию. Я не думаю, что он бы поверхностно интересовался моей повседневной жизнью, если бы сталкерил за мной. Наверное, он либо не задавал таких вопросов, потому что всё и так бы знал, либо наоборот расспрашивал меня неестественно много.       — Напомните, как вы познакомились с Чон Чонгуком?       — Я пришла на подготовительное занятие туда, и он сидел с нами вместо нашего преподавателя.       — «Туда» — это в Академию?       — Да. Там же он и попросил меня встретиться в местном кафе, чтобы предложить мне поучаствовать в его дипломной работе, — Джису потеряла ниточку происходящего, когда поддерживающая беседа продолжилась строгим не хронологическим допросом. — Простите, я не понимаю, почему я должна вновь и вновь отвечать на эти базовые вопросы. Да, я познакомилась с ним в академии, куда пришла на подготовительные курсы. Он заменял преподавателя и после занятия предложил мне нарисовать меня для его выпускного портрета. Мы встретились в кафе напротив, договорились, и за следующие две недели мы встретились четыре раза — два в воскресенье, один во вторник и один в четверг. Мы общались вне академии и его дома тоже, но не так активно. Переписывались, делились друг с другом досками с пинтереста, обсуждали кино и анимацию. Иногда встречались у него снова, рисовали другие картины. Я замечала его неуравновешенность, но не могла и подумать о том, что он способен на насилие, потому что он рассказывал о себе много добрых вещей. Он резался при мне, и я, как дура, побежала к нему помогать! Он был мне очень интересен как человек, он много всего мне рассказал об искусстве и показал, как развивать насмотренность. Я не хотела, чтобы всё это вышло так, — как много Ким будет думать о том, что ей не просто надоели эти вопросы, они ей осточертели? Эти люди продолжают рыться в её груди без наркоза, выламывать рёбра и копошиться в лёгких. Сколько ещё это будет длиться?       — Я здесь, не чтобы получить ответы на заданные вопросы, а чтобы узнать ваши мысли и чувства, понять, почему и как вы мыслили, — Что уж он мог там понять по сухим кратким вопросам, Джису не знала. — Позвольте мне эту грубость, я вынужден спросить вас об этом: вам был симпатичен Чон Чонгук? Вы рассматривали его в романтическом плане?       — Да, — после злой паузы, шумного вдоха, чмока и зажмуренных глаз удрученно и болезненно выплюнула она этот ком, который упал прямо на стол, склизко чавкнув. Теперь было противно даже подумать об этом.        Наконец-то Хан Донг узнал всё, что его так заботило. Она была влюблена, но не покрывала его. Не покрывала, не наговаривала лишнего. И он был искренне благодарен обоим за искренность, потому что так будет меньше мороки по расследованию. Их слова совпадают. Каждый из них сказал правду в общих чертах, окрасив её своим субъективным мнением. Не более. Чон Чонгук отчитался честно, вывалив всё как на духу. Его показания практически идентично совпадают с показаниями Ким Джису, исключая некоторые моменты, касающиеся собственного восприятия ситуаций. Чонгук рассказал Донгу, как услышал хлопок двери, как подорвался с кровати в панике и подбежал к окну, как увидел шатающуюся девушку, которая в своем тяжёлом пальто неуклюже переступала по высокой замёрзшей траве, и как мешали ей крылья её сапог, постоянно пытающиеся свернуть ей ноги. Как он злился на предательство и как вспылил из-за него. Донг гордился Чонгуком за то, что тот не пытался себя обелить. Их многолетняя работа не прошла даром.        До его встречи с Джису Чон находился в стойкой ремиссии уже как восемь месяцев, что было просто невероятным результатом. Свои импульсивные поступки парень перевёл на творческие идеи, из-за чего, конечно, страдали его сон и иногда кошелёк — в основном, ему удавалось контролировать свои траты и вести бюджет. Никакой вспыльчивости и конфликтов с одногруппниками, никаких приступов ненависти к себе, и даже никакого селфхарма. До их встречи с Ким Джису. Что же она с ним натворила?       — Я признателен вам за вашу искренность, открытость и честность. Ваши показания очень важны для расследования. Спасибо за эту встречу, — закончив с формальностями, Хан нажал на кнопку диктофона, чтобы остановить запись, после чего убрал его в карман. — Отлично, мы очень хорошо поработали, — специалист сдержанно улыбнулся, после чего, не увидев никакой ответной реакции, неловко поджал губы и прочистил горло. — К слову... — Ким заторможенно приподняла голову, — Его брат Ким Тэхён оставил вам свой номер  и попросил передать, что он хочет встретиться. Вы можете прийти на встречу с кем-нибудь из близких, чтобы чувствовать себя в безопасности. Встретьтесь в людном месте. Кажется, он хочет поговорить и извиниться, — мужчина передал исписанную бумажку Ким Джису, которая не понимала, что происходит. Какой номер? Какая встреча? Зачем ей нужно видеться с братом её насильника, который только-только вернулся с длительного осмотра из заграницы? А вдруг он тоже сумасшедший? Она определённо не хочет с ним видеться. И Чимин тоже не хочет, чтобы Джису с ним виделась. Вряд ли он это допустит.       Тишина вновь повисла в воздухе.       — Что теперь ему светит?       — Ваши показания касательно событий совпадают идентично. Учитывая, что Чон Чонгук явился с поличным, приговор ему смягчат.       — Он не заслуживает этого, — твёрдо и решительно сказала Джису, правда голосок всё же дрогнул из-за слёз, которые проступили на глазах. Не заслуживает чего? Приговора или его смягчения? Остаётся непонятным.       — Заслуживает или нет — этим будет заниматься суд. Теперь мы бессильны против него.       — И сколько ему светит?       — Ну…       — Чон Чонгук, вы обвиняетесь в похищении и проявлении насилия по отношению к потерпевшей Ким Джису. Суд выносит вам три года и восемь месяцев заключения в колонии строгого режима и обязательного наблюдения у психиатра раз в две недели.       А ты, Ким Джису, приговариваешься к пожизненному страху мужчин, темноты, тишины, одиночества и ненависти к живописи, искусству, и красному цвету; ко множеству триггеров и собственной беспомощности.

Конец.