И звёздами пылала ночь

      Страха не было. Только беспрестанное чувство хронического волнения, тянущее где-то в районе солнечного сплетения. Я уже почти привык к нему - иллюзорное спокойствие снаружи, ежедневная маска для спутников, за несколько месяцев ставших почти семьёй. А ещё - непрекращающееся нервное напряжение, сковывающее разум, кажется, осязаемое в воздухе за несколько дюймов от меня, и непреодолимое желание, чтобы это все закончилось. Чтобы один человек из братства не смел так беспечно и яро рисковать собой в бою, чтобы он жил, не имея угрозы расстаться с жизнью каждую дарованную нам Эру свыше минуту. Я волновался так, словно бы этот человек был частью меня самого, и если бы только мог, ни секунды не сомневаясь, отказался бы от собственного эльфийского бессмертия, чтобы разделить с ним короткую, но яркую как вспышка зарницы, людскую жизнь.       Его имя Арагорн, сын Араторна, странник севера. Я помню, как все начиналось, как я впервые увидел этого человека на тайном собрании в Ривенделле, как безропотно проиграл в битве между голосом разума и трепетом сердца, когда ни с того ни с сего сорвался с места, вступая в братство вслед за ним, словно меня подстегивала чья-то плеть. Раньше мне не приходилось испытывать ничего подобного, мысли вихрем вились вокруг этого человека, я забыл кто я, и зачем приехал, но весь его облик, невозмутимое выражение лица, обрамленного черными как смоль волосами, статный могучий силуэт, грубоватые пальцы, непринужденно ласкающие рукоять меча - все это создавало ощущение спокойствия и уверенности, желание бесконечно слушать его низкий певучий голос, верить страннику и следовать за ним. Позже некоторое время я упорно сопротивлялся себе. Не мог и не хотел принимать, что испытываю куда большее, чем показалось на первый взгляд. Желание быть рядом с Арагорном множилось и ожидаемо переросло в желание прикасаться, а этого позволить себе, я, разумеется, не мог. Вскоре все священные эльфийские заветы о целомудрии и духовной чистоте, впитанные сотни лет назад, сорвались в бездну неумолимых и безжалостных фантазий. Придворные менестрели долгими упорными занятиями внушали мне старинные предписания о традициях, о пагубном влиянии плотской любви и недостойности ее среди нашего народа, но все это разбилось о его обезоруживающую улыбку и роскошь. И теперь в полночных грёзах я вижу его, осязаю будто наяву, наслаждаюсь близостью тел манящей вседозволенностью, отдаюсь ему целиком и без остатка, упиваясь мечтами о смертном мужчине подобно портовой разнузданной девице, охочей до страстных утех, а потом я просыпаюсь. И в этот миг рушатся слабые надежды на взаимность, я кляну себя за то, что я - Лихолесский принц, эльдар, перворожденное создание леса и звезд, но более не испытываю ни терзающего должного стыда, ни мук незапятнанной совести. И я снова вспоминаю, каким был до этой встречи, словно жизнь разделилась на "до" и "после".       Аконитовая ночь сменяет догорающие краски дня, делая тени длиннее, одиночество острее, и напротив притупляя спокойствие. Я отстраненно наблюдаю, как лагерь, наспех разбитый в туманном подножии Мглистых гор, готовится отойти ко сну. Хранитель кольца и остальные хоббиты уютно обосновались на соломенных насыпях вокруг поблескивающего в сумерках костра, и языки мерцающего пламени то и дело норовят лизнуть их босые пятки. Поодаль Гимли, ссутулившись и напевая под нос протяжную мелодию на гномьем языке с ноткой лёгкой грусти, чистит широкое лезвие секиры. А я, тот самый эльф, тот раб своих желаний, я не свожу изучающего взгляда с крепких шершавых ладоней Дунадайна, который, оперевшись о могучий ствол векового ясеня, растирает между пальцев табак для излюбленной трубки. Лицо его задумчивое, словно мысли странствуют по далёким, невиданным прежде землям, может, в Лихолесье?.. Безрассудное запретное чувство внутри снова просыпается и бросает тело в дрожь. Рука следопыта неосознанно гладит кулон вечерней звезды, вернувшись к трубке, и сердце пропускает удар. Несомненно, душой странник в Ривенделле, точнее, с дочерью короля высших эльфов. Стискиваю зубы и выдыхаю, злясь на себя самого, тугой неприятный комок раздувается и подкатывает к самому горлу, мешая дышать, и в тот же миг наши глаза встречаются, так неожиданно и стремительно сливаются воедино взгляды, на мгновение становясь одним целым. Арагорн приподнимает уголки губ в загадочной полуулыбке. Я вспыхиваю мгновенно и разрываю контакт, минутой позднее подхватываю за лямку колчан и лук (мало ли, какая тварь осмелится спуститься с гор) и устремляюсь прямо в мрачно темнеющий лес, минуя подсвеченную последними отблесками заката золотистую опушку, словно тень огибая черные стволы и не чуя под собой ног. "Неуравновешенный, порывистый, слабый" внутренний голос как никогда вовремя перечисляет худшие качества, заставляя взглянуть на свой побег со стороны. Я прячу его подальше, и, наконец, останавливаюсь, осозновая, что подался на несколько миль вглубь чащи, пока не почувствовал нахлынувшую усталость. Сердце выбивает барабанную дробь, цепляюсь пальцами за шишковатую дикую яблоню, бережно распутываю отливающие серебром волосы, вынимая из них маленького паука и отпускаю его на свободу. Тенистая чаща, наполненная загадочными шорохами ночи, глухим уханьем совы, далёкими отзвуками эха, разносящего по лесным долинам чей-то далёкий вой или плач, словно бальзам для воспалённого сознания. Лес раскрывает свои объятия, принимая меня в них как неотъемлемую часть, лаская кожу лёгкими касаниями ветра, и я закрываю глаза, чтобы вдоволь насладиться шелестом трепещущей листвы, когда ощущаю вблизи постороннее присутствие. - Ваш слух такой же острый, как и зрение, господин эльф, - опускаю руку, отточенным движением потянувшуюся к колчану, - Меня не стоит бояться. Ступая почти так же неслышно, как лесной житель, Арагорн неторопливо выходит из-под сени разлапистой ели и останавливается в нескольких дюймах от меня. "Значит, он шел за мной по пятам" - усмехаюсь про себя, следя, чтобы не дрогнул ни один мускул. - Зачем страннику красться в ночи за тем, кто желает уединения? - вопрос срывается прежде, чем я успеваю подумать. Человек вскидывает брови и созидает, являя собой воплощение силы, уверенности и мужества. - Раньше этот лес кишел орками, я хотел лишь защитить в случае необходимости. В воздухе повисает молчание, с легкостью поднимаюсь на ноги, почти поравнявшись ростом с мужчиной, но все равно оказываюсь ниже. Лестно, учитывая то, что мне одному доводилось справляться с десятком орков, и со множеством других приспешников Саурона, и Арагорн об этом знает. Наверное, он сам осознает шаткость аргумента, и потому добавляет: - Вы прячетесь от меня. Ваш...твой уход был сродни бегству, но ты не сможешь бесконечно терзать свою душу сомнением. Вспышка, буря, смятение. Большая еловая шишка срывается с ветки и падает за спиной, отчего я вздрагиваю всем телом, проклинаю хваленое чутье и интуицию следопыта, собираясь уйти, но шероховатая ладонь встречается с моим запястьем, удерживая на месте, и шторм, обуявший меня изнутри, сметает напускную холодность и рассудок. - Пусти меня, - выдергиваю руку, сам того не хотя, - Я волен быть где захочу и не нуждаюсь ни в охраннике, ни в сердцеведе. Арагорн приподнимает ладони вверх, демонстрируя миролюбие, и неопределенно пожимает плечами. Зачем, спрашивается, надо было отталкивать, дёрнул же черт... - Вернёмся к остальным. Снова я. Снова жалкий лепет и поиск возможности уйти от разговора, способного изменить судьбы обоих нас. Вздыхаю тяжело и обречённо, поворачиваюсь, давая понять, что диалог окончен, но странник не двигается с места, прожигает глазами меня насквозь, закусывает губу с внутренней стороны, пребывая в задумчивости, и я гипнотизирую взглядом его линию рта, заросший темной щетиной подбородок, опускаясь ниже. - Леголас, лишь слепой не заметит столь пылкий взгляд. Если твоя природная скромность не позволяет признаться в чувствах, я первым скажу, что не могу остаться равнодушным к светлому юному эльфу, чье естество так явно нуждается в любви и нежности, а тело так и просит моих ласк. Может быть, если перестать сопротивляться себе, станет легче. Мелодичный чуть грубоватый голос доносится словно из замкнутого пространства, я ощущаю, как щеки начинают пылать от невыразимого смущения, и огромным усилием воли заставляю себя остаться на месте. Приблизившись ещё на шаг ближе, Арагорн едва уловимо касается скулы, проводя дорожку до линии волос за заострённым кончиком уха, и кажется, словно сама ночь замирает вокруг, и каждая звезда смотрит на нас с небес внимательным взором, окропляя хрупкую идиллию светом мерцающих лучей. - То, что желаемо, невозможно, - шепчу я, и дотрагиваюсь до его могучих плеч подушечками пальцев, будто прося отойти, - Мой народ отречется от меня, если узнает о близости со смертным, с мужчиной, что я... - Мой принц, - властно прерывает Арагорн, устраняя остатки расстояния между нами, и я даже через одежду чувствую его жар, - Я безмерно уважаю традиции эльфов и преклоняюсь перед твоей чистотой, но разве можно сопротивляться этой тяге столь долго и упорно?.. Мягкая щетина касается моей гладкой щеки, льющееся золото волос смешивается с черной волной, вот он, долгожданный миг, вот то, о чем я грезил столько времени, и следующий за прикосновением трепетный горячий поцелуй - отстраняюсь, будучи в дюйме от желанных губ, невзирая на немой вопрос, повисший в воздухе, отхожу и поднимаю с земли забытые стрелы и колчан. - Есть ещё кое-что, - спокойно произношу я, хоть спокойствие стоит титанических усилий. - Леголас, я не понимаю, о чем ты... - Может быть, ты и сможешь преодолеть ту стену, которая стоит меж нашими обычаями и нравами, Следопыт, ты завоюешь мои мысли и душу, но ты всецело принадлежишь другой. Ее зовут Арвен Ундомиэль, и она будет законной королевой рядом с величественным сероглазым королем. Я не помню, как добираюсь до лагеря, преследуемый ночными тенями, но среди них его уже не нет.

***