Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Осень в Париже не сильно отличается от питерской. Хотя, пожалуй, дождей тут не так много, как в Северной Пальмире. Я открываю окно и, оттягивая плотную удавку галстука, глубоко вдыхаю холодный осенний воздух. – Черт! Как люди носят это? – я срываю с шеи душащую ленту и расстегиваю верхнюю пуговицу белой рубашки. Глядя на низкое хмурое небо, я вспоминаю тот самый осенний вечер, когда в последний раз разговаривал с Нуреевым. После нашего прощания мне стало тоскливо и одиноко. На душе скреблись кошки, и мне очень хотелось простого человеческого тепла. Я быстро нашел телефон-автомат, сунул в его узкое горлышко монетку и через секунду услышал знакомый голос. – Ярик, это я! Здравствуй! – ответил я на тихое «Слушаю…» – Марк! Что-то случилось? Все отменяется? – взволнованно затараторил Ярик. – Нет! Что ты! – улыбнулся я в трубку. – Просто захотелось тебя услышать. Мне не хочется сейчас идти домой. – Тогда может… ты приедешь ко мне? – неуверенно предложил Ярик. Я моментально согласился и уже через полчаса стоял в узком коридоре небольшой трехкомнатной квартиры. – А где все? – спросил я у красного от волнения хозяина. – Старший брат на смене, а мама с мелкой уехала на выходные в деревню. Дома только средняя, Алинка. Она в комнате девочек спит. Болеет, – Ярик рассказывал мне все это, теребя рукой штанину стареньких синих треников и потупив в пол глаза. – А ты чего такой нервный? – поинтересовался я у него. – Я не знаю в чем идти… – вздохнул Ярик, – у меня нет костюма. – Давай посмотрим, что есть. Я думаю, костюм не обязателен, – ответил я и прошел в маленькую комнату. На ручках дверей облезлого шкафа, на плечиках, висели два стареньких, но аккуратных джемпера. – Вот… посмотри… Какой лучше? Серый или темно-серый? – спросил Ярик, беря в руки обе вешалки. – Серый… – выдохнул я. Я не смотрел одежду. Я видел раскрасневшееся лицо, дрожащие от волнения руки, мягкие полные губы, и в моей душе разливалось теплое молоко нежности. Я подошел ближе, обнял Ярика за плечи и, прижав к себе, поцеловал в губы. Время замерло для нас. Мы слышали только свое дыхание и громкий стук взволнованных первым поцелуем сердец. Воспоминания тают, и я снова «возвращаюсь» в Париж. Я подхожу к модному белому шкафу, стоящему в углу спальни, распахиваю его и смотрю на свое отражение. Костюм от молодого и пока малоизвестного французского кутюрье мне однозначно идет. Пиджак больше походит на куртку, а прямые, зауженные книзу брюки делают мою фигуру классически мужской. Но… чего-то не хватает. Ах, да! Я недолго роюсь на полках и вытаскиваю на свет небольшую коробочку. В ней мирно покоится тонкий цветастый платок. Он похож на экзотическую бабочку, распластавшую свои прозрачные крылышки на дне коробки. Я, как и обещал, написал интервью. К сожалению, небольшой формат не позволил мне передать все, о чем мы разговаривали с Нуреевым, но я постарался быть предельно честным и искренним. Увы… Жесткая цензура тут же запретила публикацию. Вот тебе и свобода слова! А через пару месяцев закрыли и нашу газету. Целых полгода я работал на заводе, куда меня устроил Леонид, пока Лева не организовал частную книгопечатную артель. Мы на заказ выпускали брошюрки для различных партий к выборам, печатали рекламу и разного рода бульварное чтиво. А я… я все это время, по вечерам, писал свой бестселлер. Книга была закончена ровно через год, а спустя еще полтора года, уже после того, как я эмигрировал в Париж, книга была переведена на французский. Ради этого я работал на хлебопекарном заводе, разгружая мешки с мукой. Первый экземпляр рукописи я отправил Нурееву, с трудом раздобыв адрес его дома на острове. В сопроводительном письме я просил разрешения на публикацию. Через месяц мне принесли небольшую бандероль. В ней лежал тот самый тонкий пестрый платок, который Нуреев мне повязал в ноябре 1989 года, в сыром осеннем Ленинграде. А еще через месяц я неожиданно получил предложение от очень престижного Парижского литературного дома об издании моей книги. «Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было…». Эта книга быстро стала популярной и в течение полугода была выпущена на трех языках, в том числе и на русском. Все права на издание в России я отдал моему другу, бывшему главному редактору небольшого литературного журнала, Льву Янукевичу. Часть гонорара перечислил маме и Леониду. Отчим так и не смог полностью оправиться после болезни. – Ярослав! Ты готов? Мы так в театр опоздаем! – кричу я в приоткрытую дверь соседней комнаты, довольно глядя на свое отражение. Яркий платок сделал из меня лондонского денди. Эх, жаль, тросточки в этом сезоне не в моде. Она бы тут была очень кстати! – Марк… помоги… – слышу я грустный голос Ярика. Я обнаруживаю его сидящим на стуле перед шкафом и держащим в руках два пиджака. – Серый или темно-серый? – спрашивает Ярик, а я, как и тогда, в далеком восемьдесят девятом, подхожу к нему, обнимаю за плечи и выдыхаю прямо в губы: – Серый… – Хм… почему не темно-серый, – смешно морщит нос Ярик, чуть отстраняясь от меня. – Я залил его шампанским на открытии твоей выставки, и мы забыли отнести его в химчистку, – смеюсь я. Да! Мечты сбываются! Наши отношения с Яриком в СССР были невозможны, и через некоторое время после того, как я обосновался в Париже, я позвал туда Ярика. Он учился на курсах художников-фотографов в Парижской Академии, подрабатывал, фотографируя туристов на улицах. Я разгружал мешки с мукой и писал книгу. Мы жили в малюсенькой съемной квартирке на окраине города, питались дешевыми полуфабрикатами из местной лавки и… были счастливы. Проезжая по многолюдным улицам Парижа и глядя на яркие огни неоновых витрин, я снова погружаюсь в воспоминания… Это был удивительный вечер. Спектакль закончился, и мы шли по засыпающему в осенней дымке парку, и говорили… Говорили о спектакле, о прекрасной постановке, об удивительных декорациях и, конечно, о Нурееве. На следующий день газеты в пух и прах разнесли это выступление, но для нас этот вечер так и остался удивительным и незабываемым. Мы понимали, что сегодня мы стали свидетелями настоящей Истории балета, главным героем которой был великий живой бог – Рудольф Нуреев. А потом мы с аппетитом поедали сосиски с горчицей на моей кухне и я, как бы случайно, коснулся Ярика, пытаясь дотянуться до хлебницы. Он не убрал руку. Его щеки вспыхнули огнем, но глаза пристально, не отрываясь, смотрели в мои глаза. И была жаркая ночь и теплое, нежное утро… За воспоминаниями я не заметил, как мы добрались до театра. Зал был полон народа. Из оркестровой ямы доносились звуки настраиваемых инструментов, тяжелый занавес чуть подрагивал, скрывая от нас готовящихся к выступлению артистов. Зрители взревели, когда в ложе возле самой сцены появился Нуреев. Я был в шоке… От прежнего, тонкого и подвижного Рудольфа, осталась мумия. Но на морщинистом лице, обтянутом желтовато-серой кожей, из-под всклокоченных седых бровей смотрели по-прежнему живые и светлые глаза. Нуреева устроили полулежа, на небольшом диванчике, свет погас и заиграло адажио к «Баядерке»… Спектакль был принят очень тепло. Зрители несколько раз вызывали артистов «на бис», а после окончания просто утопили их в цветах. Когда в очередной раз занавес поднялся, Рудольф стоял посреди сцены, поддерживаемый танцорами. На нем был серый костюм, а на плечи наброшен ярко-красный шарф. Он кивнул публике и улыбнулся. Зал встал. Кто-то кричал: «Браво!», кто-то выкрикивал имя Нуреева, а кто-то кричал «Прощай!» Я тоже встал. Конечно, Рудольф не мог меня видеть в этом бурлящем море поклонников своего таланта. Он слегка оттолкнул своих помощников и, сделав небольшой шаг вперед, медленно поднял руки вверх, а я… Глотая слезы, я не прощался… Я приветствовал великого человека, который перевернул всю мою жизнь. Он все еще был жив, потому что стоял на сцене. Великий танцор, бог балета, удивительный человек – Рудольф Нуреев!