Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

– Нуреев, вы не летите в Лондон, – голос Стрижевского звучит в моих ушах, словно набат. – Вас ждут в Москве. Выступите в Кремле и догоните труппу. Нуреев останавливается и, нахмурив брови, смотрит на темное вечернее небо. Я понимаю, что воспоминания, поглотившие его, болезненны и тяжелы, как опухоль внутри. – Я все понял, – продолжает он тихо, – никакого Лондона я не увижу. Блестящий чистотой зал парижского аэровокзала – это будет моим последним воспоминанием о свободе. Ты думаешь, я сильный? – оборачивается он ко мне и, не дождавшись ответа, говорит, – Нет, мой милый Марк. Я слаб. Я, так, же как все, боюсь смерти. Боюсь оказаться в неволе. Боюсь стать тенью. Воспоминанием. Мутным и размытым. «Я хочу жить!», – билась в моей голове отчаянная мысль. – «Я! Хочу! Жить!» Я рыдал и бился в истерике. Меня обступили трое безликих, и я понял, что это конец. – Я могу попрощаться с другом? – спросил я, трясущимися руками вытирая слезы. – Конечно, – кивнул мне один из КГБистов, – мы ж не звери. Через полчаса в толпе провожающих и встречающих я увидел тонкую фигурку Клары. Она спешила в мою строну, на ходу поправляя бордовый платок, из-под которого выбивались темные кудри. Она мягко отодвинула рукой КГБшника, и я оказался в ее крепких объятиях. – Я хочу жить… – шептал я ей на ухо. – Все будет хорошо, дорогой, – она мягко погладила меня по спине. – Видишь в середине зала двух жандармов? – тихо сказала она мне на ухо и взглядом указала направление. – Тебе нужно только добежать до них и сказать, что ты хочешь остаться во Франции. – И вы побежали? – прерываю я рассказ. – Все-таки был тот самый прыжок к свободе? – Да, – грустно ухмыляется Нуреев, – я поскальзывался на гладком полу зала ожиданий, смешно размахивая руками, как балаганный Петрушка. Словно через вату я слышал гул аэропорта и тяжелые шаги «товарищей» из КГБ за моей спиной. Я просто рухнул в руки жандармов и выдохнул им в лицо: – Я хочу остаться здесь! Во Франции, в Париже! – Неужели все это было спонтанно? – снова встреваю я в монолог. – Неужели Клара и другие ваши французские друзья не предлагали вам остаться? – Знаешь… – Нуреев снова закидывает руки за спину и начинает медленно двигаться вперед, – мы о многом говорили, когда были вместе. О балете, о любви, о свободе. Нам было плевать на политику и прочую демагогию. Думаю, они даже не знали о моей жизни в Союзе и не представляли, что мне может грозить за мое поведение. Ведь с их точки зрения я ничего зазорного не делал. А я знал, что меня ждет… Знал, но держал это в себе, потому, что… Я не собирался бежать. Потом было несколько нудных и длинных часов в одной из комнат аэропорта. Я помню бледное лицо сопровождающего и его тихое блеяние. Еще помню «железную маску» советского атташе, который спокойным и ровным голосом предлагал мне одуматься и вернуться в Союз. Передо мной было две двери. Одна вела на летную полосу, где меня ждал самолет на Родину. Другая была выходом в город. – Вы хоть на минуту задумались при выборе? – спрашиваю я. – А был ли у меня выбор? – грустно смеется Рудольф. – Я бы не выжил, вернись я в Союз. – Но ведь есть же закон! Не могут же просто так взять и убить человека! – возмущенно восклицаю я. – Поверь, Марк, – Нуреев качает головой, –есть куча статей, по которым мне грозила бы не просто поездка в Магадан. Да и вообще… Меня могли найти утром повешенным в камере. Могли не довезти до места назначения, написав в протоколе о несчастном случае. Вот поэтому я выбрал «дверь в Париж»! Но даже тогда, делая шаг навстречу новой жизни, я до конца не осознавал, на что иду. Я не думал, что там, в прекрасном и свободолюбивом городе, у меня может не быть будущего. Что я могу так и остаться просто «скандальным советским танцором». Что у меня в кармане всего несколько франков. Я сделал шаг с одной мыслью: Я! Хочу! Жить! – Вы когда-нибудь жалели о своем выборе? –я подхватываю под руку поскальзывающегося на замерзшей луже Нуреева. Он останавливается и благодарит меня своей грустной и загадочной улыбкой. – Я пожалел о нем буквально на следующий день, – отвечает он, продолжая идти вперед, не выпуская моей руки. – Ты когда-нибудь испытывал страх, Марк? – он поворачивается ко мне вполоборота. – Конечно, и не раз, – охотно отзываюсь я. – Нет, мой мальчик! – качает головой Рудольф. – Я говорю о настоящем страхе. О том, что сковывает тебя по рукам и ногам скользкими липкими щупальцами. О том, что не дает тебе вздохнуть полной грудью. О страхе за свою жизнь. – За жизнь, пожалуй, я никогда не боялся, – пожимаю плечами я. – А я боялся… – я слышу, как Нуреев глубоко вздыхает, крепче сжимая мою руку. – Из знакомой «советской» клетки я попал в другую. Она была золотой, с прекрасным видом на дивный город, но… меня это не радовало. Я не спал ночами, прислушиваясь к звукам на улице. «Шаги… их трое. Нет, больше. Четверо или пятеро. Они идут к моему подъезду». Я подскакивал на небольшой кушетке, служившей мне кроватью и, подбежав к окну, выглядывал из-за темной портьеры на сонный Париж. Я прислушивался к тихим голосам. «Чиркает спичка… Один прикуривает и дает прикурить другому. О чем-то говорят? Звук открывающейся двери. Они в подъезде! Идут за мной!» И на меня снова нападала паника. Я забивался в дальний угол комнаты, садился на пол и тихо выл от ужаса. Пять минут… Десять… «Никто не выбивает мою дверь. Никто не врывается в нее и не кидает меня на пол, скручивая руки! Машина…Это за мной! Вот сейчас она остановится у подъезда и…» Я снова срываюсь и бегу к окну. Машина останавливается у моего дома, и я с облегчением слышу звук маленьких легких каблучков. «Не за мной!», – выдыхаю я, без сил упав на кушетку и забываясь коротким тяжелым сном. – Руди… – Клара приходит ко мне почти каждый день, принося свежую еду. – Ты совсем извелся! Ничего не ешь и отказываешься выйти на улицу, – грустно вздыхает она, глядя на продукты, портящиеся в маленьком холодильнике. – Ты вообще соображаешь, о чем говоришь? – злюсь на нее я. Она была единственным человеком, связывающим меня с внешним миром, поэтому всю боль и злость, которая накапливалась во мне, я выливал на нее. – На меня открыта охота! Посмотри на улицу! Там за каждым углом КГБ! Они хотят не увезти меня в Союз, а убить! Ты это понимаешь своей глупой красивой головкой? Я в ловушке! – Руди… – Клара не обижается на меня. Она жалеет меня, и от этого мне становится совсем тошно, – ты так с ума сойдешь… – А как ты хотела? – усмехаюсь я. – Ты думала, что я, как ручная обезьянка буду прыгать и радоваться твоим подачкам? – и я с размаху кидаю пакет с продуктами, принесенными Кларой, на пол. – Тебе нужно танцевать, – снова вздыхает Клара, поднимая с пола банку с маринованными корнишонами. В этот момент на улице раздается громкий хлопок, и я от ужаса забиваюсь под кухонный стол. – Мой милый Руди… – Клара садится передо мной на корточки и гладит меня по волосам, – страх убьет тебя. Ты должен перебороть его и выйти на сцену. Ты – великий танцовщик! И через семь дней после побега я уже стоял за кулисами сцены труппы де Куэваса. Зал был полон. Давали «Спящую» и я должен был исполнять партию Голубой птицы. Мое сердце, как та самая птица, билась у меня в груди, стремясь сломать мои ребра, чтобы вылететь и разбиться о пол. Грянула музыка и… я сделал шаг вперед… В меня полетели яйца и помидоры, а с галерки послышался свист и улюлюканье. «Я хочу жить!», – снова мелькнула в моей голове мысль. – «А жить я могу, только стоя на сцене!», – и… моя Голубая птица взлетела ввысь… – Я читал о том вашем выступлении, – улыбаюсь я, – после него свист и улюлюканье с галерки просто потонули в овациях! – Да, мой мальчик, – отвечает Рудольф, берясь за ручку двери. За разговором я и не заметил, что на улице стемнело, и мы подошли к двери служебного входа в театр. – Это все? – выдыхаю я. – Ты про интервью? – улыбается мне Нуреев. – Я думаю, что на этой оптимистической ноте его можно закончить. – И мы больше не увидимся? – мой голос дрожит и срывается. Я так сильно вцепился в его куртку, что одна пуговица на ней расстегнулась. – Конечно, мы еще увидимся, – улыбается мне Рудольф и мягко освобождается из моей хватки. – Увидимся сегодня на спектакле и на страницах интервью. – Я отправлю вам экземпляр на одобрение, – шепчу я сдавленно. Меня душат нахлынувшие слезы. Я не хочу отпускать этого человека! – Я доверяю тебе, мой милый Марк, – качает головой Нуреев, подходит ближе и целует меня в лоб, – поэтому тебе не потребуется мое одобрение. Я желаю тебе любви и свободы, Марк! – он уже делает шаг вперед, но я останавливаю его. – Последний вопрос! Что в вашей жизни было настоящей любовью? Он оборачивается, и в темноте я вижу его яркую и открытую улыбку. – Балет… – отвечает он, и дверь с тихим скрипом закрывается за ним.