Чертовский

Я даун. Блять, серьезно, Бакуго?! Ты решил заявиться к нему в 4 утра и попиздеть о наболевшем? Это тупо. Неуверенный стук в дверь напротив заставляет очко Кацуки непроизвольно сжаться в предвкушении встречи с предметом его нездоровой одержимости. Кажется, что он стоит тут уже вечность, запыханный весь. Бежал. Со всех ног нёсся, а ради чего? Дверь никуда не двигается, и у Бакуго скользит мысль о том, чтобы свалить, мол, никто никуда и не приходил вовсе, но тут же перебивает другая, более четкая и намертво вцепляется в его разум. Где он, если не дома? Он сказал, что закажет Серо и Ками такси, и сам доедет до дома. «ГДЕ ЧЕРТОВ КИРИШИМА?» — зудит в голове, и ничего лучше, чем просто открыть дверь, нажав на ручку, он не придумал. И сработало, мать твою. Совсем не запертая дверь и совсем в дрова валяющийся на полу в прихожей Киришима. Мирно сопит как щеночек. Сердце Бакуго пропускает удар. Милота же, ну. Присев на коротаны и всматриваясь в лицо без двух минут алкаша-Киришимы, у Бакуго сердце бешеным ритмом заходится. Кое-как подхватив умершвленную тушу, Бакуго перетащил сие существо на кровать и заботливо накрыл одеялом. И сам охуел от того, что сделал. Не, дружба дружбой, но в няньки он никому не нанимался, может ему еще жопу поцеловать? А в голове отчаянно вырывается это странное, с примесью какой-то колющей где-то в районе, где должно быть сердце, нежностью, откровенное и даже какое-то нагое — «красивый». Чертовски красивый, с этим милипиздрическим шрамчиком на глазу, с его ресницами длинными, черными, между прочим. И как у него телки до сих пор нет? Неужто все уже знают, что ты гей? Или знают, что в меня влюблен? И на этом тупом, странном, непонятном и непривычном слове «влюблен» Кацуки понимает, что не пойдет домой. Тут подождет, пока он проснется. А когда проснется, то все ему расскажет. Как осознал, как терялся и не знал, как сказать. Как очень долго тупил, палил на него, когда тот не видел. Все расскажет. Как влюбился.

***

Остолоп Киришима может дрыхнуть целый день — только волю дай. И Бакуго дает эту волю. Хай выспится, потому что когда проснется — от реальности не убежит, и ему придется выслушать весь понос изо рта Кацуки. А тот решил, может, на кухне сварганить чего-нибудь, поэтому в магаз сгонял, ибо в холодосе даже мышь не вешалась. Откуда ей тут быть? Шаром ведь покати. Киришима обожает оладушки. Бакуго помнит, как тот за обе щеки уплетал их, когда они домашку делали, еще тогда, учась в академии. — Сколько же уже времени прошло, — тихо усмехается Бакуго от понимания того, что сейчас готовит оладушки человеку, которого боготворит уже хер пойми сколько времени, на его же кухне. А самое угарное — этот человек и не подозревает об этом. Лежит, сопит себе в подушку, соня, — Как же он ахереет когда проснется, — еще громче хихикает Бакуго. Паника что ли? Солнце светит в раскрытые шторы и бьет в лицо копьями, от чего Эйджиро невольно открывает глаза и понимает, что произошло то самое худшее в его жизни, что он всегда ненавидел и чего он всегда боялся — похмелос. Хочется умереть. Голова налита свинцом, хочется блевать и плакать, но больше всего хочется пить и плевать уже что — сок, вода, бензин — хоть что-нибудь. Как можно быстрее он поднимается на ноги и идет на кухню — умрет если хоть капля воды не окажется в этой Сахаре, под названием организм Киришимы. Вбегает на кухню, находя глазами кувшин с водой, не церемонясь хлещет прямо из него и не замечает Бакуго, который вытаращился на него с приставкой в руках. А че еще делать-то? Скучно было, решил новый рекорд поставить, чтобы эта акулятина красная вообще в жизнь его не побила. С характерным стуком кувшин опускается на стол и Киришима смотрит прямо перед собой. На Бакуго, но не на него, куда-то мимо, и спустя несколько минут до него доходит, что, вроде бы в его интерьере жутко реалистичной куклы Кацуки не было. — Че за х… — не успевает договорить Кири, как его перебивает Бакуго. — Да ты охуел столько спать, слабак, мы не так много выпили, чтобы ты в анабиоз впал, — цедит Бакуго, забыв обо всем. Неважно, что должно произойти, с ним он всегда чувствует себя как дома. Правильно говорят, дом — не место, а человек. — Что ты тут делаешь? Что вообще происходит? Как ты вошел? — нескончаемый поток вопросов льется будто водопад. Кацуки ничего не смущает, он развалился на полу и нервно цедит: — Че за наезды, ты благодарить меня должен. Дверь не запер и валялся в прихожей, алкашня. Не умеешь пить — не пей. — Так… Ты меня на кровать перенес? И тут крышу срывает. Интимно как-то слишком. — Типа того, — отварачивается Кацуки и чувствует, что краснеет. Не зная, что делать и как отвлечь этот разговор, просто нажимает на кнопку «продолжить» и дальше рубится в игру. — Спасибо, — тихо говорит Киришима и заваливается на диван позади Кацуки, пробуждая свой телефон и проверяя чаты. Дохуя сообщений и два часа дня… Так и апокалипсис можно проспать. А у Кацуки сердце сейчас остановится от этого «спасибо» и резко всплывающего напоминания о том, зачем он вообще сюда пришел. — На столе завтрак, — говорит он спокойным голосом, и сам понимает что серьезно, блять, завтрак?! — ОооОООоО, это для меня? Спасибо, Бакубро, ты отпад! — быстро лепечет Киришима, подлетая к тарелке с оладьями и приступая к пиршеству.

***

Несколько сотен батлов на приставке, шесть партий в карты, перепалка о том, кто круче — человек паук или капитан америка, четыре фильма, куча упаковок от попкорна и пиццы и 22:31 на часах. А Бакуго так и не сказал ничего. Уютно ему как-то, и понимает же, что нужно поговорить, но то ли кишка тонка, то ли что… День незабываемый был, потому что просто провел его с ним, наедине. Без орущей Мины и отвлекающего Каминари, без всей этой шайки-лейки, просто с ним. — Слушай, нам нужно поговорить кое о чем… — начинает неуверенно Бакуго, когда они сидят за столом в кухне, доедают какие-то остатки пиццы и ловят вьетнамские флешбеки, из которых, под натиском такой сильной фразы, Киришиму выбивает. — Страшно, вырубай, — отшучивается Киришима, не понимая, что его сейчас ждет. А Бакуго понимает. Это как знать спойлеры к эндгейму и не спойлерить — то еще испытание. — Тебе кто-нибудь нравится? — не зная с чего начать, говорит Бакуго, злобно потирая ладошки где-то глубоко в подсознании. — Э. чего? — не уверенный в том, что услышал, спрашивает Эйджиро и опускает ноги со столешницы, садясь ровно и откладывая кусок пиццы. — Я спросил, нравится ли тебе кто-нибудь? — уже более уверенно говорит Кацуки, но никакого раздражения или ярости в голосе нет. Вообще ничего в голосе нет. Выжидает. — В каком смысле? — все еще не выкупает Киришима. С каких пор Бакуго задает такие вопросы? — В романтическом. И на этой фразе все. Связь потеряна, выносите. Выносите нахуй с этой планеты. — Э… ну, не знаю… — Нормально отвечай. — С чего ты вообще такие вопросы задаешь? — Тебя не ебет, отвечай. — Слушай, не знаю я, что за гон пошел? — Да или нет? — Ну да, наверно. К чему ты клонишь? — вопросительно выгибает бровь Киришима, и то, что он слышит дальше, выбивает его из тела, заставляет все внутри загореться и обратиться в лед одновременно. — Мина сказала, что ты — гей. Пиздец приплыли. Мина сказала ему, что Киришима — гей. Все, расходимся, походу сейчас будут еблет бить. Хотя почему он целый день нормально с ним контактировал, а сейчас лицо за нетрадиционку бить будет? Тупо… Пауза затянулась, и Бакуго, кажется, хотел что-то сказать, но Киришима перебивает: — Тебе противно? — опуская взгляд в стол, теребя пальцы, он ждал ответа. Кажется, смирился уже, что все. Это их последняя встреча. — Почему мне не сказал? — спрашивает Бакуго опуская голову и пытаясь заглянуть в глаза Киришиме. Голос будто мягкий, он не отчитывает, не осуждает. Глазами будто спрашивает совсем не о том, что произносит. — Я спросил: тебе противно? — Нет, мне плевать, -тихо отвечает Кацуки. Их голоса будто становились тише с каждой сказанной фразой, с каждым движением. И с этими словами у Киришимы будто гора с плеч уходит, но возвращается какой-то неприятный осадок, после брошенного вслед. — Хотя нет, не то, чтобы плевать… — Если ты беспокоишся, что я буду приставать или… Или что-то такое, то я не буду, — настолько тихо говорит Киришима, и Бакуго просто поражается его смелости. Даже сейчас он думает не о себе. Пиздец, добродеятель. Напряжение в воздухе хоть ножом режь, хоть пилой пили. — Я к тому, что был бы не против, — кидает Кацуки, и Киришима резко вскидывает голову, смотрит прямо в глаза с недоумением, страхом, с какой-то скользкой неуверенностью. Будто язык родной забыл, не понимает ни слова, смысловой нагрузки в них совсем нет, голова пустая. Проходит минута или час, никто из них не считает время и Бакуго, поднимаясь, будто успокаивая, убаюкивая шепчет: «Подумай над этим». Идет в сторону прихожей и обувается. Завязывает шнурки. Накидывает куртку. Кладет руку на ручку и собирается уходить. Киришима резко разворачивает его за локоть и прижимает к себе всем телом, утыкаясь носом в чужую грудь, и, кажется, Бакуго слышит всхлип. — Эй, ты чег… — Спасибо. Они стоят посреди коридора, и Бакуго первый прерывает эти обьятия длинною в вечность. Только для того, что бы прижаться к чужим губам своими, потому что слова тут уже вряд ли какую-нибудь роль сыграют. Они уже давно друг друга без слов понимают, зачем они сейчас? И Киришима отвечает. Неловко, но со всей любовью, что может вложить, прижимает Бакуго к двери. Руки Кацуки снова его обнимают, а лицо Эйджиро прижимается к его груди. Кацуки утыкается носом в чужую макушку, и они просто наслаждаются друг другом. — Может, останешься? — шепчет Киришима и сразу слышит ответ: — Может, останусь.

***

Лежат на кровати лицо к лицу и смотрят друг на друга, не желая ничего говорить. Просто смотрят глаза в глаза и будто уже общаются. — Ты мне нравишься, — говорит Киришима, и ему легко, непривычно просто. — Я знаю. — Откуда? — Мина сказала. — Чувствую себя идиотом, — усмехается Киришима, и ладонь Кацуки ложится на его щеку. — Я тоже. — Почему? — Потому что ты мне тоже. Кацуки придвигает к себе Эйджиро и крепко обнимает, будто боится, что тот исчезнет, растворится, и что это вообще все неправда. С бадуна это все, и он сам валяется сейчас у себя в коридоре и слюни в пол пускает. — Мы такие идиоты с тобой. — Это точно, — шепчет Бакуго и прикрывает глаза. Кажется, правильно говорят. Дом — не место, дом — человек.