Миртл больше не плачет

Осень в Уорикшире тёплая и дождливая. Здесь пахнет лугами, листвой и прибитой дождём дорожной пылью. Небо серое и кудлатое, морось не останавливается уже неделю, но маленькая Миртл шлёпает по лужам в жёлтых резиновых сапогах совершенно радостно. Сегодня её первый день в школе гимнастики, дедушка ведёт её за руку и обещает купить леденец. Дедушка любит рассказывать сказки, а Миртл любит гулять с ним по парку и топтаться по лужам в своих резиновых сапогах. Дедушка рассказывает о школе волшебства, в которой училась её бабушка, и Миртл верит каждому его слову. И волшебство витает в воздухе с запахом дождя и опавшей листвы. Когда тебе четыре, веры в чудо достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым.

***

Солнце греет кожу, и его тепло после долгой зимы — почти спасение. Миртл лежит на клетчатом пледе, раскинувшись морской звездой и глядя на облака. После тренировок всё тело — оголённый натянутый нерв, и усталость сшибает с ног. Все ноги и руки у неё в синяках от травм на тренировках, но она победила в соревнованиях. Дедушка раскладывает по пледу сандвичи в белых салфетках и достаёт термос с ягодным чаем. Они ходят на такие пикники каждое воскресенье, облюбовав одну из полян во дворе старого замка Варвик. Трава здесь ярко-зелёная, мягкая и короткая, и когда рука Миртл касается её, девочка улыбается от щекотки. Дедушка говорит, что где-то в Шотландии, далеко в горах, спрятана в старинном замке школа для детей-волшебников. Там говорящие портреты, движущиеся лестницы и парящие над обеденными столами свечи. Миртл верит ему, закрывает глаза и представляет себе, как её бабушка в смешной мантии ходит по коридорам старого замка и учится волшебству. В магию легко верить, когда ты ребёнок. Миртл восемь и она не хочет думать о будущем.

***

Сломанная рука чешется под гипсом, и Миртл хочется прямо сейчас замахнуться и разбить эту тесную белую тюрьму об угол стены. Рождественские каникулы — эталон безделья и прокрастинации. За окнами кружится крупными хлопьями снег, в камине трещит огонь и воздух пахнет мандаринами и хвоей. Дедушка только сегодня принёс домой ёлку, и они украсят её вечером. Матери, как всегда, ни до чего нет дела. Отец Миртл умер в прошлом месяце — влажный асфальт и большая скорость всегда были рецептом неминуемой смерти, но она старается не думать об этом. Дедушка садится к ней на диван и кладёт на колени потрепанную книгу в ветхом толстом переплёте. Буквы на потёртой обложке гласят «История Магии». Дедушка читает ей о восстаниях гоблинов и четырёх основателях школы чародейства и волшебства. Миртл зевает и смотрит почти снисходительно, укладывая загипсованную руку на согнутые колени. Она уверена, что дедушка отдал не одну пенсию за такую отличную сувенирную книгу. Миртл тринадцать и она давно не верит в такие сказки.

***

Миртл хмурится и молчит, когда мать говорит ей, не отрываясь от руля своего мини купера. «У твоего дедушки детская травма…» — руль проворачивается, и машину чуть дёргает в сторону, когда мать обгоняет в пробке другие машины. Они опаздывают в больницу. — «Когда его сестра, твоя бабушка, пропала, ему наврали про школу магии. Тогда была война, дети пропадали тысячами. А потом он не смог отделить реальность от выдумки». Голос матери звучит хлёстко и едко, Миртл не слышит в нём ни капли сочувствия и только сжимает в руках книгу, сидя на заднем сидении. Дедушке в больницу они везут пакет с апельсинами, новый халат и книгу Батильды Бегшот. Даже если это и выдумка, они не вправе отбирать у дедушки его мир. Сердце Уильяма Уоррена останавливается раньше, чем они успевают доехать до больничной парковки.

***

Миртл тринадцать. Она сильная девочка, которая не плачет и всегда идёт напролом. К этому соревнованию она шла десять лет, ещё в детстве пообещав дедушке стать пятикратным чемпионом объединённого королевства. Свет прожекторов слепит, голоса зрителей глушат и нервы зашкаливают. Судьи смотрят на неё коршунами, ожидая ошибки, как и каждый из четырёх раз до этого. Каждый раз она выходила на маты под презрительными взглядами. И каждый раз побеждала. Миртл выходит вперёд и начинает программу рывком. Она шла к этому десять лет. Она обещала. Она сможет справиться. Она срывается на коваче, соскользнув рукой после кассины, уходит вбок и ударяется о балки под перекладиной. Хруст собственного позвоночника оглушает раньше, чем она успевает почувствовать боль перелома и отпускает руки, падая на маты. Весь её хребет — сплошная боль, и тело немеет почти мгновенно. Болевой шок держит её в сознании ещё минуту, пока медики причитают и грузят бездвижное тело Миртл на носилки. Гул зрителей — испуганный и недовольный, взволнованный, но Уоррен думает только о том, что ей оставалось всего две фигуры. Всего две фигуры — и она победит. Но её выносят из зала на носилках.

***

Миртл четырнадцать, и она не вставала на ноги год. Не вставала и никогда не встанет — позвоночник перебит. «Чудо, что ты жива» — говорит каждый врач. «Лучше бы я умерла» — молчит в ответ Миртл, перестав улыбаться. Мать продаёт дедушкин дом, оплачивает лекарства и покупает коляску, но на этом её поддержка заканчивается. Миртл даже на кладбище к дедушке не может попасть в этой громоздкой, позорной коляске. Только стирает ладони об колёса и прокусывает губы так часто, что на них давно нет живого места. Любовь живёт три года. Надежда умирает за год. Миртл никогда не сможет почувствовать ничего ниже чёртова «третьего тела грудного отдела». Холод и глухая бесчувственность — всё, что ей осталось от собственного тела. Фантомные боли, кошмары и ночи, когда она падает с кровати и до утра не может подняться обратно на одних руках. Миртл ночами лежит на полу и ненавидит свою жизнь, слушая, как в квартире выше подростки веселятся. Танцуют под громкую музыку, топочат и смеются. Она ненавидит их за то, что им доступно то, в чём отказано ей. Инвалид. Калека. Сломанный человек. В первый год ей хочется держаться и верить в лучшее. Она до острой боли держится на руках на двух узких перекладинах, пытаясь встать на ноги, но каждый раз падает. Брусья перекладин обжигают руки и мысли памятью о том, что случилось. Гимнастика была её жизнью. И она же её забрала. Миртл кусает губы, глотая собственную кровь, и закрывает глаза. Она на полу — на дне — под плинтусом. Мысли о том, что лучше бы она умерла сразу, становятся навязчивой идеей спустя несколько месяцев жизни калеки. Уоррен гонит их памятью, сказками из детства, историями дедушки и его верой в лучшее. Старая ветхая книга селится на её тумбочке и становится единственным, что Миртл согласна читать. В мире магии сто сорок три лестницы, свечи под потолком и говорящие портреты. В её реальности люди ломают спины — читать: жизнь — и остаются инвалидами в одно мгновение. Миртл проклинает свою жизнь и сжимает в руке старый перочинный нож. Им они с дедушкой намазывали плавленный сыр на тосты, когда ходили на пикники во двор Варвика несколько лет — и почти вечность — назад. Она бы хотела оказаться на той солнечной лужайке с короткой и щекотной травой. Она бы хотела прийти на могилу дедушки и, наконец, выплакаться и рассказать. Она бы хотела верить парамедикам, которые пачками ходят в их дом и щупают её бесчувственное тело. Но Миртл не верит. Она больше ни во что не верит. Миртл сжимает в руке дедушкин перочинный нож и режет свои отощавшие, холодные ноги. Она не чувствует боль, и полосует себя резко, сильно, грубо. Края вспоротой кожи топорщатся, наполняясь багровой до черноты, густой кровью. Миртл вспарывает старым ножом свою кожу, пытаясь дойти до артерии, и от собственной бесчувственности ей хочется плакать. Ком стоит в горле, она задыхается от него, но режет. От крови затоптанный ковролин становится почти чёрным. Миртл осознанна. До последнего своего мгновения, до последнего своего атома — она осознанна. Она прощается с этой жизнью на затоптанном ковролине маленькой квартиры в трущобах Лондона, разрезая свои артерии коротким перочинным ножом. Физической боли нет, но душевная глушит. Миртл прокусывает губы и тихо скулит на выдохе, когда сил держать нож уже не осталось. Её рука бессильно падает на мокрый от крови ковролин — горячий, липкий, почти… противный. Из двух распоротых артерий кровь вырывается на волю, оставляя искалеченное тело девчонки холодным и бледным. Миртл не закрывает глаза, до последней своей секунды глядя на окровавленный нож в своей руке с облегчением и улыбкой. Пятно крови расползается под ней слишком быстро, и это — отчего-то — радует. Взгляд мутится и темнеет, когда сознание покидает тело. Когда душа покидает его.

***

Миртл умирает калекой с окровавленным ножом в руке и с улыбкой. Чтобы мгновением после очнуться от холода и шума воды. В нос бьёт запах грязной уборной и хлорки. Перед глазами всё мутно настолько, что ничего не различить. Вода хлещет по лицу и телу ледяным потоком и градом брызг, заставляя продрогнуть в одно мгновение. Миртл поднимает руку, закрывая лицо от брызг, и замирает от осознания, насколько это легко. Словно её тело не обескровлено, словно силы не ушли, словно она не... Осознание заставляет вздрогнуть и дёрнуться, касаясь рукой бедра. Грубая ткань в крупную складку покрывает мягкую, пухлую ногу. Мокрая и холодная от воды, но не от крови. Но Миртл пугает не это. Она ч-у-в-с-т-в-у-е-т свою руку. Чувствует своё прикосновение к ноге, и холод, и глухую боль в левом колене. Всё то, что она потеряла год назад с глухим хрустом своего перебитого позвоночника. Она кусает губу, привычно сжимая её до крови, так, что металлический солёный вкус заполняет рот -- и это помогает побороть тошноту. Двинув ногой робко и неуверенно, она стонет. Обескураженно, счастливо, почти до слёз счастливо. Движется. Она может двигаться! И тут же притягивает ноги к себе, переворачиваясь и упираясь коленями в холодный мокрый кафель. Щурится, прикрывая глаза пальцами от брызг, и зрение становится чуть яснее. Щепки от разбитой двери туалетной кабинки, хлещущая из сорванного унитаза вода, залитый пол, какой-то предмет рядом. Протянув руку, Миртл поднимает с пола погнувшиеся очки в тонкой металлической оправе и сжимает их в руке. Хватается за уцелевшую стенку кабинки, поднимается на ноги, тихо и сдавленно скуля от облегчения и смутной радости. Она может стоять... может идти, может... Тело громоздкое и почти тяжелое, неотёсанное и очень мягкое, как будто совсем не её. Но Миртл не думает об этом, шатко ступая и подходя к громадине стоящих кольцом раковин в стороне. В мутном забрызганном зеркале над ними отражается... Миртл со стоном отступает назад, неверяще касаясь своего лица. Бугристая от прыщей кожа, чуть пухлые щёки, налипшая на лоб чёлка. Очки в её левой руке и странная юбка от школьной формы. Из зеркала на неё смотрит бабушка, какой она запомнила её со старых фотографий в дедушкином альбоме. Прыщавая пухлая девочка с очками-велосипедами, маленьким носом и прямой чёлкой. С двумя хвостиками прямых как проволока волос, веснушками на мелком носу и поганым зрением. Миртл Элизабет Уоррен, рождённая в тысяча девятьсот двадцать восьмом году и без вести пропавшая в июне тысяча девятьсот сорок третьего, смотрела из отражения в мутном зеркале на Миртл Уоррен, родившуюся на шестьдесят лет позже. И вторая совершенно не понимала, что с ней произошло.