Forever young

Испания. 22:19

Навязчивая музыка сумбурным набором звуков гремела где-то на фоне. Свет был слишком ярким, в то же время, словно отсутствуя вообще. Душный воздух бара, пропитанный запахом спирта, навевал тошноту. Но это было последним, что волновало. – Сегодня прекрасный день, – неторопливым пьяным тоном вещает он, подперев кружащуюся, слишком неожиданно легкую голову рукой, а другой с раздражающим звуком вертя пустой стеклянный стакан. Вскидывает на бармена перетянутые мутной дымкой глаза: – Знаешь почему? – Почему? – терпеливо интересуется тот, а его руки инстинктивно трут тряпкой по и так чистой стойке. Он слишком долго зависает на его красивых смуглых кистях, с едва проступающей россыпью синих вен, за которыми не удавалось уследить – они не останавливались ни на секунду. Он даже успел позабыть, о чем говорил. Хмурится, упрямо силясь вспомнить. – А! – наконец вспоминает, расплываясь в улыбке. – Потому что сегодня здесь работаешь ты. А не та, вторая барменша. Она дура. Идиотка, стерва и предательница. А ты… Как там тебя зовут? – Пабло, – отзывается бармен. – Да, Пабло, – соглашается он, словно дает ему разрешение пользоваться этим именем. Простое и звучное имя. Не то, что вычурное и мудреное «Даниэль». Отвратное. Он уже был достаточно пьян, чтобы выдать: – А ты красавец, Пабло. Дашь мне свой номер? – Спасибо, конечно, но я по девочкам, – усмехаясь, заверяет бармен. Он тоскливо окидывает Пабло взглядом: золотая кожа, мужественно широкие плечи, коренные испанские черты и густые черные волосы – такой кадр пропадает. – Налей мне тогда еще, – он подталкивает в сторону бармена стакан. – Может быть, тебе хватит, Чимин? – интересуется он. Чимин с удивлением отмечает свое имя, пытаясь вспомнить, когда вообще его называл. Но возмущение и раздражение перекрывают все остальное: – Ты начинаешь портить мне настроение, Пабло, – недовольно заявляет он. – И день перестает быть таким прекрасным. Я даю тебе деньги, так что изловь… из-воль выполнять свою работу. Бармен изучает его оценивающим взглядом и чересчур долго тянет. Чимина это раздражает: разве он не должен, наоборот, пытаться влить в него как можно больше? Пабло все же выполняет заказ – куда бы он делся! – За Даниэля! – он резко поднимает стакан в воздух, отчего едва не расплескивается содержимое. – Пусть место в аду придется ему по вкусу! Обжигающе-режущая жидкость приятно щиплет гортань, сжигая все внутри в прохладный пепел. Ему нравится. До ужаса нравится, как легко становится произносить его имя с каждым новым глотком. Наверное, еще нескольких раз хватит, чтобы перестать чувствовать нарастающую ноющую боль где-то глубоко в груди, чтобы перестать видеть мелькающие, до тошноты омерзительные картины, впечатавшиеся в сетчатку. Полумрак. Грязный запах желания. Почти жажды – голой, животной. Кожа, покрывшаяся испариной. Приглушенный, но почти звенящий в голове, ритмичный звук шлепков. Два разгоряченных тела. Мелодичные, низкие стоны. Все было предельно ясно, даже не заходя в комнату. Но ему нужно было удостовериться. Прочувствовать металлически-солоноватый вкус предательства, подозрительно отдающий привкусом крови прокушенной изнутри щеки. Было ли больно? Ну, если освежевать живьем – это больно, то да. Если выпотрошить и потом поджечь – это больно, то вполне. Неожиданно? А предательство не может быть другим. Его нельзя ждать. Предают доверие, а Чимин доверял своему Дэну, как никому. Предают верность, а Чимин и не умеет по-другому, не умеет так красиво лгать, не умеет спать с кем-то другим за спиной, а потом говорить, что любит, глядя прямо в глаза. Научите, пожалуйста. Ведь, видимо, иначе в этом мире не живут. Прошла уже неделя. Голова остывала. Незримая кровь на подранной душе блестела, запекалась. Скоро раны начнут зудеть – заживать. Чимин не хочет страдать по тому, кто этого не заслужил. Он все мог понять, все мог забыть – но не такую гнусную ложь, не такую низкую измену. Было бы легче, если бы рядом была Лусия, лучшая и единственная-неповторимая подруга. Но Жизнь, видимо, решила с издевочкой, ехидно и жестоко над ним посмеяться. Не объясняя причин, она вдруг решила его кинуть. Закатила беспочвенный скандал, как самая настоящая стерва, хлопнула дверью прямо перед носом. Словно не было стольких лет дружбы. Не было ярких воспоминаний, навсегда врезавшихся в память. Словно не было ничего, что связывало бы двух близких, но ничем друг другу не обязанных людей. Ну и пошло оно всё к черту. Пошли все к черту. Топить в алкоголе и так скатившуюся в бездну жизнь было легко. Просто, не за что было цепляться. Все, кто у него был, вдруг решили, что он вполне может справляться с этим миром в одиночку. Он не был разочарован. Потому что ничего другого от этой жизни ждать не приходится. В ней так принято. Он только надеялся, что всё обойдется, что все преувеличивают: здесь не так плохо, поправимо. Но эту надежду в черном пакете скинули с моста. Только на пике потери разума становилось легче. Ничего не забывалось, но становилось второстепенным. Учило привыкать. Оставлять в прошлом. Учило жить заново. Мысли утекали неспешным течением мимо, оставляя лишь приятную опустошенность, ощущение легкости. Это, определенно, стоило того. Что бы кто ему ни говорил. Кто-то вырывает из рук стакан, вызывая невольный недовольный стон и лавину раздражения в ответ. Никто не отберет так просто его заслуженное умиротворение. Никто не заставит его страдать своей трезвостью. Он даже не сразу узнает человека перед собой. Когда все же вспоминает, то в мыслях ехидно фыркает: было бы не удивительно, если бы забыл – прошло столько времени. С каждой секундой возрастает уверенность: он не настоящий, просто пьяная галлюцинация. Галлюцинация слишком резко тянет его с высокого стула, твердой властной хваткой не позволяя упасть. В ней чувствуется такой знакомый, но, к счастью или нет, не родной старший братец. – Какого хрена? – справедливо и крайне недовольно интересуется Чимин. Тот молчит, тащит за собой, не оставляя выбора. По тому, как сильно его руки сжимаются на теле, он понимает: тот крайне зол. Но его вырванное из размытого окружения лицо остается хладнокровным, словно гипсовое. – Ну, отпусти! Отпусти меня! Он вытаскивает его из душного бара на влажный, свежий ночной воздух и, наконец, решив исполнить просьбу, резко отпускает. Чимину едва удается устоять на ногах. Не его заслуга: под рукой услужливо оказалась машина брата, на тонированном стекле которой теперь красовался смазанный отпечаток его ладони. Он скашивает на нее глаза: черная, блестящая в неоновом свете вывесок и городских фонарей – Намджун ой как недоволен будет, когда содержимое его желудка испачкает дорогой салон. – Что ты вообще тут делаешь? – недоверчиво интересуется он, все еще придерживаясь за машину, чтобы не шатало. От прохладного свежего воздуха боль в висках только разгоралась, сдавливая извилины. – Разве ты не должен наслаждаться счастливой семейной жизнью где-то на…– он резко замолкает, чувствуя, как ком поднимается по пищеводу. – Секундочку. Чимин отшатывается в сторону, бегая мутным взором в поисках урны, но таковой не находит. Приходится осквернять чудесную клумбу рядом с обочиной. Он упирается ладонью в шершавую кору дерева, чтобы не улететь вперед, за секунду до того, как мышцы живота непроизвольно сокращаются, а желудок избавляет его от сегодняшней дозы исцеляющей отравы. Ему даже смешно становится от того, насколько жалко он, должно быть, выглядит в глазах Намджуна. Он ведь весь такой серьезный, умный, подобной ерундой не страдает и умеет брать от жизни все, что она дает – да и то, что не дает, все равно отбирает. Намджун идеальный сын. Не сын, а гребанная мечта. Не то, что он – сын-разочарование. Никакой пользы, его даже не женить на какой-нибудь стратегически удачной партии. Ориентация связывает по рукам и ногам. Проблевавшись вдоволь, он выпрямляется, ощущая тупую боль в желудке и жжение в гортани. А манящая и дурманящая легкость разума коварно улетучивается. Ему в грудь упирается протянутая братом бутылка с водой. Немного напрягает, что он до сих пор не сказал ни слова. Даже в укор. Не то чтобы это было на него не похоже, но... Он прополаскивает рот и сплевывает первый глоток прохладной воды под ноги, с детской вредностью довольно замечая, что брызги попадают на идеальные лакированные туфли Намджуна, сея в его ровном порядке раздор. Он осушает бутылку до дна, шумно и жадно глотая. Немного приводит в себя – становится только хуже. – Садись в машину, – спокойно. Словно ничто в мире не достойно того, чтобы поколебать его сраное величество. – У меня свой водитель есть, – протестующе отвечает Чимин, возражая лишь ради того чтобы возразить. – В машину садись, я сказал, – спокойно, но с явно звенящими строгими, стальными отцовскими нотками повторяет он. Чимин решает не спорить – этот спор он проиграет. Садится на переднее пассажирское сидение. Намджун садится за руль – он всегда водит сам, не доверяя свою безопасность и жизнь кому-то другому. А Чимин не умеет водить. С натяжкой и недоверием относится к этому виду транспорта. Первый год после смерти матери в автокатастрофе он панически боялся одного лишь вида машин, не говоря уже о том, чтобы на них ездить. По телу до сих пор бежит нервозное волнение, пока не щелкает крепление ремня безопасности. Будто эта хрень вообще может подарить ему безопасность! Какое громкое слово. – Не хочешь ничего мне рассказать? – интересуется брат, заводя машину. Двигатель сипло рычит, и она начинает едва уловимо вибрировать. Намджун пропускает несколько мчащихся по дороге машин, прежде чем вырулить с парковки. – Зачем? – безразлично интересуется Чимин. – Ты ведь и так уже все знаешь, верно? – Верно, – не отрицает он. – Но это нужно не мне, это нужно тебе. – Нет, – отрезает. – Не нужно. Намджун не настаивает. Чимин следит за тем, как его ловкие руки управляются с рулем. На удивление, почему-то полностью доверяет ему свою жизнь и безопасность. – Зачем ты приехал? – прохладно и сухо любопытствует младший. – Навестить вас с отцом, – невозмутимо отвечает Нам, так, словно у него готов ответ на любой вопрос на свете. Чимин не сдерживает ядовитого, ехидного смешка. – Столько лет без этого обходился. Неужели, рак на горе свистнул? Намджун молчит. Это укорливое молчание ощущается слишком напряженным, неуютным. Чимину даже на мгновение приходит в голову, что он почем зря злится на брата. Отыгрывает на нем все то, что накопилось. Ведь, в действительности, злиться на того не за что. Он слишком занятой человек – прямо как отец. Слишком, мать его, правильный, чтобы было, на что злиться. Не так. Совершенно не так должна была выглядеть их долгожданная встреча после долгой разлуки. Но Чимин уже давно перестал ждать. – Тебе нужно что-то новое, – вдруг буднично заявляет Намджун. – Поменять что-то в жизни. Оставить Даниэля в прошлом. А не заливать чувства алкоголем. Чимин недоуменно вскидывает брови, пялясь на ночной город за лобовым стеклом и не сразу находя, что ответить. Легко же ему говорить! Словно ему было, что заливать. Унаследованную от отца любовь к деньгам? Они-то не изменяют. – Как умею, – пожимает плечами он. – Мне ведь есть в кого быть алкоголиком, правда? Он, ничуть не сдерживая язвительности, намекает на отца. Они оба совершенно не умеют пить. Не умеют сопротивляться спиртному. Чимин знает, насколько разрушительным подобное бывает: прекрасно помнит, что было после смерти мамы. Такое не забывается. Но по-другому просто не умеет. Не хочет уметь. Намджун везет его домой. Туда совсем не хочется. Там пахнет таким родным, но таким жестоким прошлым. Он успел привыкнуть к дому Даниэля: к холодному черно-белому стилю, чистому запаху мыла, странным заскокам его отца и временами раздражающей болтливости его матери. Он был чем-то новым – неизведанным будущим. Любое будущее – рано или поздно – прошлое. И теперь Намджун предлагает ему еще одно новое? Ну уж нет, к старому он хотя бы привык. Смирился. – Что я могу поменять, Намджун? – флегматично интересуется он. – Сменить университет? – он невесело усмехается. – И что это поменяет? Жизнь останется прежней. От нее не убежать. – Это не худшее, что могло с тобой случиться, – снисходительно замечает Намджун. – Поверь мне. Это заявление взбешивает. Злит сильнее прежнего, уже по-настоящему. – Откуда тебе знать? – пренебрежительно бросает он. – Будто ты когда-нибудь терял! Что ты вообще в жизни видел, кроме треклятой карьеры? Кроме этих гадких гор денег? Ты дышишь своим бизнесом. Мы говорим на разных языках. Поэтому не надо учить меня жизни, ладно? Он чувствует: старший хочет что-то ответить, но сдерживается. Так больше ничего и не говорит все те сорок три минуты, что отсчитывают электронные часы вплоть до подъездной дороги их усадьбы.

***

В нос бьет отрезвляющий запах ванили и мелиссы. Домашний, въевшийся в стены на века. Его едва снова не выворачивает, словно испорченной подъездной дорожки во дворе было мало. С порога встречает Марта, домработница и женщина, пытавшаяся заменить ему мать. Пытавшаяся – потому что ее заменить невозможно. Когда остался один, отец не видел необходимым воспитывать сына. Вернее, видел: методом кнута. А Марта была пряником. Отец не считал больше, что должен быть отцом. Глаза всех, когда-либо зашедших в дом, упираются в одной и то же: в огромный портрет на стене напротив. Смотреть на него невыносимо. Нет, картина была красивой, изысканной, профессиональной. Яркой, невероятно правдоподобной, прописанной до мелочей. Это-то и вызывало приступ тошноты, неприязни, подступающей к горлу. На картине красовались – словно настоящие, неповторимый оригинал – мама и отец. Она была умопомрачительно красива, казалась слишком совершенной, оттого выглядела в его глазах подделкой. Но она такой всегда и была – непревзойденной во всем. И отец – задумчивый и загадочный, его руки обнимали ее сзади собственнической хваткой, показывая всем – никому не отобрать. Отобрали. Всегда будет что-то, что сильнее тебя, отец. – Добрый вечер, сеньор, – приветливо, но как-то вымученно улыбается Марта, полноватая смуглая испанка в возрасте с невероятно добрыми глазами и мягким сердцем, что не раз его выручало. Она обеспокоенно его оглядывает, прежде чем с усталостью осознает: он пьян. Где-то на нечувствительной периферии колит легкий стыд. Совсем неубедительный, не способный достучаться. И Чимин мысленно лениво отмахивается от него, как от назойливой мухи. Его все еще прилично качает, поэтому он неторопливо и предусмотрительно осторожно идет к лестнице, чтобы держатся за так кстати идущие с ней в комплекте перила. Наверху мелькает невесомая, но внушительная фигура. Неизменная, как каноны этого мира. В строгом, чертовски дорогом смокинге и идеальных, как и у Намджуна, что ему подражает, лакированных черных туфлях. – Доброго времени суток, отец, – ехидно говорит он, облокачиваясь – почти наваливаясь всем весом – на поручень, изображая непринужденность. Отец окидывает его своим коронным холодно-пренебрежительным взглядом, от которого невольно прошибает промозглыми мурашками, по позвоночнику вверх бежит импульс раздражения. Обычно он ведет себя с ним не так вальяжно, не пытаясь нарваться на бестолковые неприятности, но сейчас он слишком пьян и расслаблен. Выжат как лимон. Чертовски раздражен. И сдержанность ему до одного места. Сейчас хотелось бы высказать отцу все, что накопилось каменным комом за десять лет, не сдерживая тона, но для этого он пьян все же недостаточно. – Завтра поговорим, – тяжело вздыхая, словно выпуская из легких густые грозовые тучи, строго припечатывает он. И бросает в сторону: – Агата, отведи его в комнату. Из-за стены второго этажа появляется вторая «горничная». Как домработница она бесполезна – Чимин давно это заметил, пусть Марта и молчала, несмотря на то, что ей явно было чем возмущаться. Агата – девушка с прекрасным телом и смазливым лицом, шелковыми волосами выгоревшего охра и ярко-голубыми, коварными, слишком ледяными глазами. Она больше чем на голову выше Чимина, ей впору быть моделью и демонстрировать всякое тряпье на подиуме, под градом ярких вспышек лучших камер страны. Но она здесь, работает прислугой. Задаваться вопросом, почему, не нужно было. Ему не удавалось узреть воочию – и он готов благодарить за это высшие силы – но и без того ясно, что она просто спит с его отцом. Всем хочется денег, а таким, как Агата, еще и можется. Девушка хватает его мертвой, слишком сильной, бесцеремонной хваткой – где ее уважение? Он чертов Пак Чимин, а не напившийся бродяга из подворотни, которого она подобрала по доброте душевной! Горничная благоразумно тащит его сначала в ванную на втором этаже. По пути он кучу раз спотыкается о треклятый бархатный ковер с идиотским длинным золотым ворсом по краю, но ни разу не падает, и успевает проникнуться к Агате уважением: ей нужно работать вышибалой, выносящим буйных или дошедших до кондиции посетителей из бара. А могла ведь из вредности и дать ему поздороваться с полом – и кто ее обвинит? Хрупкая девушка против пьяной тушки. Хотя, ее довольно трудно назвать хрупкой. В просторной ванной пахнет лавандовым мылом, и приглушенный кремовый свет не режет глаза. Девушка садится на бортик огромной белоснежной ванны, пока он опорожняет и так кажущийся пустым желудок в унитаз. Агата непрерывно глядит на него, не отворачиваясь брезгливо от неприятного зрелища, в глазах ее лишь прохладное безразличие. Она полная противоположность мягкой и чувствительной Марты, способной разрыдаться от одного только гневного крика его отца. Он опирается лбом о холодную керамику ободка, выдыхая кислый воздух. Несмотря на то, что скоро он уже начнет блевать своими внутренностями, тошнота не утихала, а становилась лишь невыносимее. Голова гудела, как сбитый в хаотичную кучу рой яростных пчел. – Что естественно, то небезобразно, да? – усмехается он, опуская болезненно напряженные веки. – О, это не худшее, что мне довелось видеть. С горячих губ слетает ехидный смешок. Ему почему-то мозг подкидывает только одну ассоциацию: вшивый наркопритон, набитый дешевыми разукрашенными проститутками. Что еще она могла увидеть? Подобная картина, увиденная им самим когда-то, слишком подробно вырисовывалась в таком мутном разуме. От представленного рвотные позывы быстро побежали сигналами от мозга, но рвать уже было попросту нечем. Его университет был верхушкой. Такой престижный, первоклассный по всем параметрам. Со своими скелетами в шкафу. Прослеживалась закономерность: чем отборнее выглядит, тем гнилее скелеты. Он привык бывать на элитных вечеринках, потому что, собственно, к элите и принадлежал. Статус отца не оставлял ему выбора, Чимину с рождения было предписано смотреть свысока, даже имея до смешного низкий рост (словно отец пытался компенсировать его амбициями). Вечеринки элиты были «чистенькими», выглядели педантично и прециозно, со стороны казались возвышенными и недостижимыми, но были глубоко грязными изнутри. Вечеринки «отбросов» прямолинейны – какие есть, такими отвратными и выглядят. И однажды ему «посчастливилось» стать свидетелем этого кошмара наяву. Уж лучше лживая, но роскошная с виду иллюзия, от которой хотя бы не воротит. Ему показалось, что он даже уснул, облокачиваясь на унитаз, но из глубокой бездны сумбурных размышлений, балансирующих на границе беспамятства, его вырвала Агата, потрясшая за плечо. – Вставай! Тебе надо в постель! Чимин уверен, что ему уже никуда не надо. И кафель ощущается невероятно мягкой периной, и ободок унитаза – чем не подушка? Но вопреки желанию, горничная не оставляет его в покое, а заставляет подняться на ватные ноги. Из головы напрочь выпадает то, как он преодолел себя и оказался в комнате, но он отрубается, едва успевает почувствовать мягкость шелковой наволочки под пальцами.