Forever young

Боль – единственное, что от него осталось. Все остальное перегорело, разложилось – остался только голый комок боли. Она, как вода, проникала в любую щель. Змеей скользила по мышцам. Ядом вторгалась в каждую клетку, вгрызалась острыми клыками в кости. Кувалдой крушила его извилины в лепешку. Каждый вдох, расправляющий легкие, отдавался болью в груди. Ни один мускул не слушался. Мышцы лица, что были призваны поднимать веки – атрофировались окончательно. Это была эпичная битва. Его упрямство против боли, что выпустила на поле свою артиллерию – слабость. Заведомо проигрыш? Он готов поспорить. Продрав глаза, Чимин с облегчением обнаружил, что шторы благополучно закрывают комнату от прошибающего июньского утреннего света, спасая чувствительные глаза. Он, преодолевая желание умереть в эту же секунду, чтобы не мучиться, заставляет себя принять сидячее положение. Тело очень неохотно слушается и медлительно выполняет заторможено текущие указания мозга. Голову прошибает новой стрелой боли, от неожиданности заставляя прижать к виску ладонь. Такое ощущение, что вчера кто-то играл его головой в футбол. Хотя, кажется, даже в таком случае она была бы в лучшем состоянии. Расфокусированный взгляд скользит по комнате, приятно охлажденной кондиционером до терпимой температуры, и застывает. На тумбочке лежит заботливо оставленная на салфетке таблетка обезболивающего и стакан с водой. Наверняка, дело рук Марты, – да благословит Бог ее святую душу! Он тянется к тумбе, едва не опрокинув дезориентированное тело на пол, и забирает лекарство, сразу же проглатывая с глотком холодной воды, осушая стакан до дна одним махом. Становится едва ощутимо легче менее невыносимо. Он откидывается обратно на подушки и тяжело вздыхает. Отца уже наверняка нет в доме. Намджун – неизвестно. Возможно, решил укатить обратно к своей благополучной семейке. Чимин, к слову, так никогда их и не видел, исключая, конечно, фотографии. Только жену его, светловолосую красавицу под стать, на свадьбе года четыре назад – и все. А по их огромному дому в Лос-Анджелесе уже бегают маленькие наследники. Чимина всегда подбивало спросить, был ли Намджун счастлив. Действительно счастлив. Потому что в это верилось не очень. Но он не уверен, что тот ответит действительно честно. Хотя, что ему для счастья нужно? Превзойти в жадности и мании величия отца? В доме, предположительно, только персонал и он один. На дворе стояло жаркое лето, и про университет можно было позабыть, как о страшном сне (жестокость экзаменов и правда снится ему в кошмарах, и это несмотря на то, что учеба всегда давалась ему удивительно легко). И что ему прикажете делать? Из дома не выйти – некуда ему идти, кроме бара, в который его, как подозревает, не пустит охрана отца. Она жутко раздражает, если честно. Охраняют дом – ладно, его право. Но когда-то отец пытался приставить амбалов и к нему. Тогда он заподозрил неладное – попытку введения тотального контроля – и категорично отказался. От кого его охранять? Кому он сдался, в конце-то концов? В водителе, например, хотя бы был практичный смысл. Дома делать было нечего. Опасное состояние неприкаянности. От нечего делать в голову станут лезть навязчивые мысли. Вспыхивать воспоминания, услужливо, но так некстати всплывающие на поверхность из недр памяти. Для начала нужно было позавтракать, – благоразумно решил он, не собираясь позволять мыслям своевольничать в голове. Он и так ощущал себя странно. Не отпускало чувство неполноценности. И он совсем не хотел разбираться в его причинах, – для полного счастья еще дневника с розовыми стразами не хватало. Головная боль все равно никуда не делась, но уже не выедала ложечкой мозги. Он привидением плетется к двери, заворачивая налево, в сторону ванной. По дому разносится сладкий запах мартиных оладьев, и желудок болезненно урчит. Но уже от мысленной перспективы набить его едой начинает мутить.

***

Он всматривается в водопад настолько сильно, что, кажется, начинает слышать его шум. Чувствовать влажный и сырой запах падающей в бездну воды. Ощущать смешанные с ветром микроскопические капли, оседающие на лице эфемерными ледяными иглами. Лететь вместе с водой вниз и, как капли, разбиваться, снова и снова, смешиваясь во что-то уже совсем иное. Он не понимает, что тут делает. Что отцу вообще от него понадобилось. Он избегает на него смотреть. Не очень-то хотелось бы выслушивать нотации насчет вчерашней ночи, – он бы предпочел провести время менее бесполезно. Поэтому вперится взглядом в картину застывшего на стене слева водопада, раскрашенного лучами восходящего солнца, сидя по другую сторону рабочего стола отца в его кабинете. У правого края стола стоит молчаливым стражем Намджун. И это ни оптимизма, ни ясности не добавляет. Пока они молчат. Чимин может только надеяться, что они почитают нотации и отпустят его в бар. Наивный оптимизм, конечно, но кто помешает ему мечтать? За широким панорамным окном за спиной отца уже стемнело, а ведь тот только вернулся. Впрочем, так и было всегда. Он уходил ранним утром и возвращался, когда за окном густел мрак и мерцали звезды. А по выходным вообще не вылезал из кабинета. Чимин не понимал, как можно настолько любить деньги, чтобы гробить на них все отведенное жизнью время. Что будет у него, когда придет час умирать? Многонулевой счет в банке и упущенный шанс на жизнь. Чимин мысленно усмехается над самим собой: а что он зовет жизнью? Вымощенную стаканами из под выпитого алкоголя дорогу к гробу? Замечательно. Он приходит к простому итогу: они не умеют иначе. Почему в чертовом университете не научат их жить? – Чимин, нужно серьезно поговорить, – устало начинает отец. Он тянул, словно не был уверен… Нет, бред. – Весь во внимании, – скрывая за сдержанностью иронию, он находит в себе смелость взглянуть на отца. Тот серьезен, спокоен. Совсем не зол и не выглядит как человек, собирающийся отчитывать его за пьянку. Наверное, просто пьянка в его исполнении стала привычным явлением, и тот, наконец, смирился. – Намджун уже четыре года несет ответственную ношу семьи, – говорит он. Чимин слегка вскидывает брови, совсем не понимая, к чему он это. – Он был едва старше тебя, когда я женил его на дочери Рафаэля Лоренсо. Мысли бегут быстрой четкой строкой. Глаза наполняются невольным ужасом, когда он понимает, к чему клонит отец. Он ведь говорил!.. Он ведь обещал! Он ведь сказал, что все понимает! Что не станет принуждать… Какой девушке нужен муж, который не может зачать ей дитя, что станет общим потомком семей и объединит родительские наследия? Какой девушке нужен такой подпорченный муж, как он? Он понимает, это могло сыграть чисто формальную роль. Но это слишком изощренное издевательство, и отец об этом знает. Чимин никогда не питал надежд, что сможет жениться по любви. Нет, он вообще не собирался жениться. Ни на ком. Ни на мужчине, и уж тем более, на женщине. – Ты ведь не хочешь сказать… – кое-как совладав с голосом, уточняет он. Мысль теряется, не успев толком сконструироваться. Отец выдыхает, распуская надавившее напряжение, и, наконец, выносит приговор: – Хочу. И скажу. Так как нет больше никаких препятствий, – все так же старается подбирать верные слова. Словно смысл от этого станет другим. Препятствия? Это он о чем? О Дэне? Всплывшее имя колит в грудной клетке, рвет легкие где-то глубоко изнутри. Закрадывается истерическая мысль, что все произошедшее – дело рук отца, устранявшего «препятствие». Он отгоняет эту ерунду, но ком в горле все равно твердеет. Он чувствует жгучую потребность в выпивке, чтобы утихомирить, потушить пламя. – И кому ты меня продаешь? – слишком фривольно интересуется Чимин, не сдерживая грубости. Странно, он ведь не пьян. А такое ощущение, словно нечего терять. Но он задумывается, и действительно, что? – Она хотя бы моего возраста? Не хотелось бы, как в этих старых исторических сказках про разницу в тридцать лет. – Это не она, – вклинивается Намджун, а его голос звучит как-то незнакомо, словно чужой. Мысль с трудом доходит до точки осознания, несмотря на то, что она довольно простая. Чимин едва сдерживает нервный смех и переспрашивает, подозревая, что послышалось: – Что? – Он старше тебя на два года, – прокашлявшись, продолжает отец. Он выглядит так пугающе спокойно и безразлично, словно они обсуждают, на чьи скучные именины их пригласили на этот раз. Чего еще он ожидал? Что отец любит его больше, чем деньги? О, нет, нет, нет – нет и не может быть ничего сильнее его тяги к деньгам. Деньги – власть и сила. Власть и сила – это деньги. Замкнутый порочный круг, из которого не вырваться, попав в эти сети однажды. Он с неожиданностью для себя заметил, что и ему самому все равно. Первое удивление и страх перед внезапностью сошел на нет. Мысль начинала приживаться, а он – понимать, что просто поменяет одну золотую клетку на другую. Какая разница, в какой бар ходить, напиваясь до беспамятства? – У меня есть условие, – деловито откинувшись на спинку стула, ровно заявил он. О, этому тону он научился у отца, – хоть чему-то. Бескомпромиссно: – Я хочу закончить университет. Свой и никакой другой. – Зачем? – непонимающе интересуется брат. И безразлично жмет плечами: – Ты можешь окончить любой университет мира. Чимин отрицательно качает головой. Намджуну неоткуда знать, насколько это важно. Намджун вообще ни черта о нем не знает, но почему-то так настойчиво лезет к нему в жизнь. – Делай что хочешь, мы в свободной стране, – соглашается отец. – Я ведь не в рабство тебя продаю. Действительно. В свободной стране. Но почему-то главное, на что не распространяется его воля, – это ответить «нет». – Возможно, он даже тебе понравится. Чимин отвечает этой фразе скептичным взглядом. Он не верил в сказочную любовь, вспыхивающую после замужества. Слишком много фактов становилось этому мифу наперерез. Во-первых, отец. Его первый брак, чьим плодом стал Намджун, нельзя назвать удачным. У них обоих был слишком взрывной и твердый характер, в добавок к тому, что они не испытывали друг к другу ровно никаких чувств. Не удивительно, что Намджун таким вырос. Их брак не продержался слишком долго, они не выдержали общества друг друга и развелись. Второй раз отцу повезло больше: он встретил любовь всей своей жизни. В эту любовь Чимин верил. Мама была единственной, ради кого отец мог сорваться с работы в любую секунду, ради кого мог остаться дома, когда в офисе синим пламенем горит срочная сделка. Он любил ее больше жизни, больше денег. Но овдовев, отец решил жениться на работе. Когда понял, что залить все алкоголем не удастся, решил упиваться ею. Намджун решил проскочить неприятный этап с разбитым сердцем, и женился сразу на работе. Свою жену он тоже не любил, а «счастливая семейная жизнь» – не больше, чем обертка. Чимин знает, со временем это просто превратится в привычку. Станет серой и скучной, но такой правильной рутиной. Это он и ненавидит больше всего. От мрачных размышлений отрывает смешок Намджуна. Он даже выбивает из колеи. – Вот только вряд ли ты понравишься ему, – заявляет брат. – Не уверен, что вы одной ориентации. Это заявление напрягает даже больше, чем новость о бракосочетании. Серьезно? Он не сдерживается, страдальчески стонет. – О, пап, серьезно? – соскальзывает со сдержанно-формального тона, на котором, словно на льду, очень легко поскользнуться. – Подсунуть мне в мужья натурала? Действительно? Глаза невольно закатываются к потолку. Не хватало еще действительно влюбиться! В натурала! Спасибо большое, ему и так нормально. – Не понимаю, к чему вообще все эти формальности? Вы не можете просто заключить долбаную сделку? – Так надо, – спокойно повторяет свою любимую фразу отец, попустительно пропуская мимо ушей режущее слух бранное словечко. – Твой друг садист? Кто станет так издеваться над собственным сыном? Это ведь надо было додуматься, женить натурала на парне! – Кого винить в том, что у меня нет дочерей? – флегматично пожимает плечами он. Отец любил задавать вопросы, на которые невозможно было ответить. Чимин, успокаиваясь, мерно выдыхает. Ему все еще нечего терять. – Это все? Отец кивает, и это служит сигналом к свободе. Он немедля поднимается, а стул со скрежетом царапает лакированный пол ножками. Чимин толкает дверь кабинета, и все еще чувствует окружающую прострацию. Огромное такое ничего. Это даже пугает. Собственное безразличие. Почему ему не страшно? Почему он не расстроен? Почему он не хочет послать все к черту и укатить на край света? Почему в груди не полыхает пожар революции, не горит желание устроить бунт наперекор отцу? А, ну да, ему ведь и не за что бороться. Лениво переставляя ноги по ступеням, он поднимается на второй этаж, проходя мимо Марты и даже не бросив на нее беглый взгляд. За ним тихо щелкнула дверь комнаты, и только упав на кровать, он почувствовал, насколько разбит. Насколько пуст и полон одновременно. Взгляд невидяще вглядывался в светлый потолок, словно пытался там что-то увидеть. Ему было все равно. Еще было больно – не придет Дэн и не защитит его от дебильной судьбы быть узником амбиций собственного отца. Не защитит его от злобного мира, не будет идти с ним плечом к плечу по жизни, не будет придавать каждому дню смысл. Не будет предавать. Хоть один чертов плюс. Чимина больше не будет переполнять его улыбка, смех, глубокий голос. Тень не будет преследовать его по пятам. Его просто не будет, но не так, словно никогда и не было. Он оставил ощутимый, слишком ощутимый след, и просто ушел. Он осознавал это в пьяном бреду и на сухую трезвую голову. Но алкоголь делал все проще. Чимин знает, первая, кому бы он позвонил жаловаться на пестрящую неизвестностью перспективу – Лусия. Ну, да, конечно, она ведь бросила его на произвол. Ей ведь, в самом деле, плевать. Кому вообще до него есть дело? Чимин ненавидел свои мысли. Ненавидел свои чувства. Но перестать думать и чувствовать не мог. Он ненавидел эту идиотскую жалость к себе, но не мог это остановить. Он и не заметил, когда жжение в носу, щипание на веках и скребущее першение на задней стенке горла начинало выдавливать из глаз слезы. Из гортани вырвался нервный смешок. Он был слишком разбит, чтобы ненавидеть.