Стража

Сумрак медленно расползается по сторонам, и Чонгук принимает сидячее положение, оказываясь на жестком стуле. Немного прохладно, еще и от того, что ладони парня медленно проходятся по поверхности прямоугольного стола, похоже, сделанного из того же металла, что и операционный стол у Намджуна в доме. Очень холодный. Кажется, он студит воздух в небольшом помещении и пространство вокруг него слегка плывет от ледяного марева. Чонгук привык к усыпляющему холоду и изматывающему зною, поэтому, всего лишь устраивается поудобнее за этим столом и складывает босые ноги, пряча их под стул. Стены вокруг, разделенные на небольшие окошки деревянной решеткой, выглядят неестественно, представляя собой переплетение тонких реек, затянутых в пожелтевшую бумагу, через которую слабо проникает свет. Словно за ними рассвет, или наоборот, закат. Странное место, по ощущениям, парящее в воздухе, как небольшой, декоративный аквариум, стоящий на ножке, в чьей-то гостиной. Внимание Чонгука устремляется к единственной двери, напротив него, когда за ней слышатся гулкие, с одинаковым тоном шаги. Он не знает чего ожидать, по этому, с долей волнения, гадает, кто же войдет в эту дверь. Совершенно незнакомый мужчина в черном костюме, с абсолютно ничего не говорящим лицом, входит в комнату так, будто делает это раз по десять за день и усаживается за стол, лицом к лицу с парнем. Становится чуть теплее и Чонгук сплетает между собой пальцы рук, таких же холодных, как и стол под ними. Мужчина укладывает перед собой черную папку, таким же отточенным движением, что минуту назад, открыл дверь. Все происходит в полной тишине, в которой слышно как этот человек дышит. Шумно, тяжело вздыхая иногда. Парень еще раз оглянулся и его посетила мысль, что находится он в своеобразной допросной, только зеркала для наблюдения во всю стену нет. Такое он видел в кино и читал об этом в книгах, в свободное время. За что он мог оказаться на допросе, ни единой догадки не было, хотя мысли путались и картинка в глазах иногда подрагивала, словно пленочный фильм, подтверждая, что все это не реально. Скорее всего, это сон. - Дышите нормально. - Мужчина, наблюдавший все это время, подал голос и открыл папку. Несколько исписанных от руки листков, с красными, зазубренными по кругу штампами, лежали в ней аккуратной стопкой. Чонгук сильнее сжал пальцы и развернув плечи, глубоко вдохнул, ощутив неприятный укол в груди. - Другое дело. - Кивнул мужчина и стал вчитываться в написанное. Парень попытался спросить где он и по какой причине, но сухие губы словно слиплись между собой, да и язык высох настолько, что ощущался как тряпка во рту. - Не говорите. Я пойму вас и без этого. - Поясняет человек и откладывает в сторону первый прочитанный листок, переходя к тому, что под ним. Чонгук громко сглатывает, переваривая услышанное, но в глотке тоже абсолютно сухо. - Не паникуйте, иначе получите шок. А нам, пока рановато. - Мужчина придвигает к парню высокий, неизвестно откуда взявшийся стакан наполненный водой, и снова утыкается в писанину. Почему-то это не удивило. Возможно, мысль о невозможности происходящего, помогает понимать, кое-что. И все равно, парень жадно приникает губами к прозрачному стеклу, которое жжется и кусается так же, как ледяной стол, но осушает его содержимое в несколько глотков. Почти ничего не меняется, но вода кажется сладчайшей из всего, что пробовал за свою жизнь Чон. Подсознательно, облегчение почти не ощущается, и он не против опрокинуть парочку еще таких же стаканчиков, но строгий мужчина качает головой. - Пить много жидкости, вам пока запрещено. Да что же происходит? Нужно нормально дышать и нельзя пить? Что за… Глаза парня раскрываются так широко, что морозный воздух начинает пощипывать слизистую, выдавливая слезу. - Вы совершенно правы в своей догадке, - подтверждает мужчина. - вы на грани. Мысли окончательно сваливаются куда-то ниже проломленного пола, прямо на темное дно, куда достают лишь слабые лучи рассудка, а вокруг вальсирует паника, издевательски пиная иногда стул под парнем. Напряженный взгляд пытливо уставился на человека в костюме, и тот нехотя оторвался от бумаг. - Не переживайте, еще ничего не ясно окончательно. Но мы с вами, обязательно выясним все. Очень подробный ответ, конечно. Чонгук опирается на стол и делает судорожный вдох, снова ощущая боль в груди. Здесь так холодно, потому что он не чувствует собственного тепла. Он просто холоден, как эти: стол, стул, пол. Он почти мертв, а боль в груди, скорее всего причина тому. - Давайте приступим. - Словно подводя итог, заговаривает мужчина и спрятав листки обратно в папку, поднимается и в сопровождении взволнованного взгляда черных глаз, выходит из комнаты. В одиночестве Чонгук удивляется глухой тишине, думая о том, что всем сердцем желает увидеть рядом дока, который все разъяснит и успокоит. Скажет, что все хорошо, что любую рану можно залатать, и эту тоже залатает. Скорее всего, он именно этим и занимается, пока сам парень пребывает в отключке, порождая эти странные видения. Осознание помогает воспринимать все правильно и не верить в то, что он видит. Пес не заметил, как перед ним оказалась Хасу. Девушка стояла в том же наряде, в котором он видел ее в последний раз, в доме доктора и сжимала в тонких руках черную сумочку. - Можно присесть? - Почему-то спрашивает она и с неприятным скрипом выдвигает стул напротив, садясь на его краешек, как делала это всегда, будто стул для нее так огромен, или нет в мире ничего, принадлежащего ей лично. Всегда только кусочек мяса, только уголок дивана, немножечко риса, глоток воды. Остальное не ее. Брата, сутенера, клиента, только не ее. Чонгук ощущает боль, но на этот раз, она не раной вызвана, а сердцем, скорбящим о судьбе сестры, которую никто не выбрал бы, и будучи в здравом уме, не подарил никому. - Как ты? - Черные, как его собственные глаза, смотрят сквозь сетчатку, сквозь плоть, опаляют душу и заставляют ладони зудеть от покалывания нервов. Парень кивает, этого достаточно, чтобы она поняла, что он в порядке, и лишь взгляд выдает замешательство. - Я должна уехать. - На выдохе произносит Хасу и закусывает губу. Это стыд, уловка, чтобы спрятать ложь, предательство или страх. Чонгук возмущен ее словами и поведением, ему не нравится то, как она говорит, и ясность мышления вместе с всплеском начинает окончательно растворяться в раздражении и обиде. Он лишь на секунду отводит свой взгляд и пытается подавить вспышку внутри, не дать эмоциям прорваться, вылиться на слизистую глаз влажностью. - Куда? - С трудом проговаривает он, смотря исподлобья, как смотрит обиженный ребенок, слегка искривляя губы, стараясь не расплакаться. - У меня свадьба через месяц и нужно подготовиться. Сам понимаешь, такое событие. Не могу взять тебя с собой, ведь Пак не отпустит. Хасу говорит, словно баюкает. Тихо и немного устало тянет гласные, с грустной, извиняющейся улыбкой, совсем не похожей на улыбку счастливой невесты. Ему, как младшему брату, хочется видеть совсем другое. Искренний смех, блестящие глаза от слез счастья и нежный макияж, как у девушек на фото. Парень опускает взгляд на свои руки, лежащие на столе и шмыгает носом, понимая, что это должно было случиться, рано или поздно, но так скоро… Хасу конечно заслуживает этого, безусловно. Чонгук быстро прокручивает все исходящие варианты будущего в голове, и понимает, что ни в одном из них, он не сможет остаться с ней так близко, как хотелось бы ему. Ее муж не потерпит ужасающего собой младшего брата, да и Пак действительно не отпустит. Если бы не он, не было бы ни единого просвета в жизни пса или его сестры, но и свободы не будет еще долго. Нужно хотя бы отпустить Хасу и порадоваться за нее, за ее будущее, в котором она будет той, кем быть мечтала. Только Чонгук решается сказать ей необходимые для поддержки и одобрения слова, как девушка заговаривает первой. - Ты еще должен ему за эти годы относительно нормальной жизни. Он дал нам возможность жить как все. Учиться, заниматься тем, чем занимаются обычные люди, хотя, к тебе это не относится. Ты так и остался боевым псом, и останешься им навсегда. Одинокий, разрушенный до основания. Больной в перспективе, и замкнутый. У тебя не будет спокойствия, не будет семьи. Ты останешься один. Никому ненужный и когда придет время умереть, тебя закопают на дне той самой ямы, в которой ты впервые доказал право на свою страшную жизнь. Парень встрепенулся и непонимающе уставился на девушку, лицо которой так знакомо и непонятно одновременно, неуловимо поменявшееся, будто это и не она вовсе. Он не может поверить в слова, услышанные им. Сестра не могла сказать такого, ведь пеклась о нем все несчастные годы жизни на улице. Неслась к нему, как только добрый дядя позволял забрать со стола фрукты или сладости, ведь где-то там, ее любимый братик, возможно никогда не попробует всего этого. Так же нельзя. Он ребенок! Чонгук не может сдержать слезы, произвольно бегущей по щеке, старающейся спрятаться в напряженно сжатых губах. Быть может, так и должно быть, ведь никто не будет рядом всегда. Сестра выйдет замуж и уедет, будет баловать открыткой на рождество или звонком по телефону, когда пожелает рассказать, как ей хорошо или наоборот, плохо живется. А на фоне будут звучать детские голоса, а может и недовольный, подвыпивший на корпоративе, среди офисного планктона супруг. Так должно быть. Это ее жизнь и она вольна делать с ней все, что захочет. Он никогда не отплатит ей за заботу, но даст все, что в его силах. Хотя бы, не будет цепляться за нее больше, ждать поддержки и помощи. Чонгуку все равно обидно. - Прости. Мне уже нужно бежать. Увидимся как-нибудь, приглашу тебя поужинать и сообщу точную дату. Сестра спешит. Руки ее дрожат и она всем своим существом пытается сбежать из этой комнаты, скрыться с глаз брата и забыть о нем. Даже псу понятно, что она больше не вернется. Она устала от вечной заботы о нем. Она больше не вернется и не позвонит. И даже не оглядывается, перед тем, как выйти за дверь навсегда. Парень шмыгает носом снова и опускает голову, сопит, стараясь вдохнуть чуть глубже, но боль в груди не дает и в горле ком болезненный сводит мышцы подъязычной кости. Кажется, на этом все закончится и он вот так вот расставшись с сестрой, просто умрет. Пак входит как обычно, без стука. Дверь при этом встречается ручкой со стеной от сильного размаха. Кошачьей походкой блондин достигает середины комнаты и останавливается, по привычке пряча руки в карманах серых брюк, испытующе смотрит, щурится иногда, словно желает прочесть мысли пса. Чонгук лишь ниже голову склоняет, пытаясь скрыться от иголок в ореховых глазах, и ожидает трепки словесной или физической. Готовится к ней, чтобы сдержаться и не отвечать. Не имеет права ответить. - Отлыниваешь от работы, - наконец заговаривает хозяин, изгибая полные губы в улыбке, от которой становится чуть легче. Всего лишь пожурит и все встанет на свои места. Белая рубашка на его груди расстегнута, словно он только что вошел в смежную со своей комнатой ванную, после рабочего дня. Таким Чонгук его еще не видел, но, должно быть именно так он и выглядел бы. - Никогда со мной не разговариваешь нормально. - Вздыхает Пак и присаживается на выдвинутый Хасу стул. Пес смотрит исподлобья, словно провинившийся и пальцы плотнее сплетает между собой, словно перед ним самое страшное испытание, самый главный в его жизни человек. Так просто принимать его таким, навязано и усвоено. Он должен относиться к благодетелю должным образом, ведь сестра, благодаря ему, сейчас готовится к свадьбе, на которую Чонгука никто не позовет. - А знаешь… - Чимин запрокидывает голову и крутит ей, стараясь снять напряжение в шее. Явно день был не из легких. - Я тут подумал… Возникает пауза, будто блондин еще обдумывает то, что собирается сказать. - Ты больше мне не нужен. - Выдыхает парень и выравнивает положение на стуле, надменно глядя на пса, который ощущает, как внутри вдруг что-то треснуло. Ноющая боль возрастает от простого, периодического покалывания до приступа. Бросает в жар, и даже ледяной стол начинает нагреваться до температуры закипающего на огне чайника. Не может быть. Чонгука ценят как бойца. Он востребован, и отказаться от него, все равно, что отказаться от денег добровольно. Ведь он не проиграл ни разу. Он пасти рвал собакам, чтобы быть достойным боя. Он шрамы свои доказательством превосходства носит и не может быть выброшенным так легко. Не может быть! - Ты подвел меня в элементарном деле, а я, не прощаю таких глупых ошибок. Не впечатляют меня больше твои достижения. Ты просто мясо, кровавое, мягкое мясо, каким кормили собак в той самой яме. Улыбка Пака разрезана острыми, белыми зубами, будто он с другом о чем-то занятном беседует, и шутка особенно его позабавила. Не хочется верить. Чонгук снова опускает взгляд, дыша все реже от перехватывающей дыхание боли, старается не постанывать, когда терпеть особенно сложно. Пак знает о «той самой» яме, потому что знает о нем все. Но, именно за это и взял к себе, разве нет? Ему нужен был по настоящему дикий пес. Только, что-то тут не сходится. Зачем прививать воспитание щенку? Чтобы одомашнить и пригласить в свой дом. Мысли крутятся в голове, все ускоряясь. Пак взрослым был, наверное, когда только родился. Следил за Чонгуком много лет разумным взглядом, содействовал, водил к нему врачей огромную массу и заставлял с ними контактировать, постоянно трепал Намджуна, выясняя даже мелочи. Врачи все время настраивали на сдержанность, на принятие и примирение, а через это на борьбу с собой. Зачем? Чтобы сейчас, видя, что пес стал для него слишком добрым, выбросить на помойку? Это противоречиво, нечестно и очень нелогично. - Можешь не стараться понять. Мне просто так захотелось. - Вклинивается скрипучим голосом Чимин, в вихрь, в котором Чонгук тонет и вдохнуть нормально уже нет сил. Хорошо. Быть может, это прихоть. Быть может и это должно было случиться с ним однажды. Хасу так же поступила и он отпустил ее, желая лишь добра. Однажды и хозяин может отвернуться, потому что ничего не должен. Не обязан заботиться о собаке постоянно, всю свою жизнь. Они не друзья, не родственники, ни даже коллеги. Чонгук всего лишь игрушка для этого человека, это ясно было с самого начала. Хотелось относиться хорошо — он это делал. Надоело — выкинул. Все в пределах нормы и обижаться, допытываться до истинных побуждений бессмысленно и даже глупо. Никто, никому, ничего не должен. Пусть так. Пес сутулится и голову склоняет почти к ладоням так, что волосы покалывают горящую кожу. Теперь он не нужен никому, и даже от дока он не ждет ничего хорошего, надеясь, что хотя бы старший не появится в этой цепочке лиц, приносящих боль. Пак поднимается и молча вальяжно уходит, не закрыв черный проем за собой дверью, не вынув из карманов рук. Пса знобит и мелко колотит. Боль в груди становится нестерпимой и парень наконец испускает болезненный стон, уже не сдерживая слез. - Эй… - Слышит он тихий зов, но не реагирует. Никто не принесет сегодня больше ничего хорошего. Хочется закрыть глаза и сдаться. Пусть делают что хотят. Пусть убьют. Он готов не открыть больше глаз. - Эээй! - Слышится настойчивый шепот, но Чонгук не поднимает головы. - Ну ты чего? Смотри на меня! - В возмущенный голос переходит зов, а парень так поглощен своим горем, что лишь мотает головой, не желая больше никого видеть. Удар в плечо приходится с такой силой, что тело перекашивает, добавляя боль перелома в суставе. Парень вскрикивает и вбирает воздух сквозь зубы, несмотря на то, что минуту назад, был готов мучительно умереть. - Тише ты! Слово из тебя клещами тащить надо было постоянно, а сейчас орешь, будто никогда немым не притворялся! - Девушка совсем рядом, отчитывает разбитого страдальца, но в голосе ее ирония, такая знакомая, а решимость такая раздражающая. Он помнит ее, помнит как она бесит своим балансом и способностью адаптироваться. Как поражает этим, в то же время. Сила духа заставляет таить дыхание, и внимать каждому движению, слову. Ему бы так уметь, переть против всего мира, не сдаваться. - Поднимайся и идем отсюда. - Девушка требует. Давит голосом, пусть он не громкий, но словно капающая на темечко вода, не дает абстрагироваться от него. - Сидишь тут как затворник. Все уже давно ушли, а ты… Поднимайся! Снова удар, уже по спине и не сильный, но Чонгук его чувствует отчетливо, как удар кнута. Это было последней каплей в плохо склеенный сосуд и тело парня стало распадаться. Разваливаться на куски, которые не долетая до пола, рассыпаются в пыль, а он с испугом наблюдает за этим. Вот уже легкие больше не втягивают в себя воздух, им слишком тяжело, как тяжело и сердцу биться. Теряя опору под собой, торс заваливается на спинку стула, а глаза обращаются к девушке, не дающей покоя даже при смерти. Она напугана не меньше, прячет в ладонях дрожащие губы и смотрит широко раскрытыми глазами. «Все было так больно сегодня. Спасибо, я сыт этой болью.» Хочет сказать Чонгук, но не может. В подкорке четко пропечатан ужас, с которым на него смотрит его беглянка, с пониманием того, что наделала, добив и без того истерзанное болью тело. «Зачем пришла в день его смерти? Насмехаться над всеми брошенным, ненужным, лишенным спеси, униженным? Куда звала? Разве звала?» Подбородок и губы осыпаются на стул, с неприятным звуком белого шума, а глаза все прикованы к ее лицу и неслышимый последний выдох устремляется в пустоту. «Чонгук! Дыши! Слышишь меня? Слышишь же, стервец! Чонгук!» Ну вот, и док на него злится за что-то. За то, что больше нет сил жить и хочется немного отдохнуть? Мысли плывут все медленнее, размываются как акварель в воде. Кто-то словно ударил в дверь, расположившуюся на грудной клетке, кулаком. За этой дверью было так тихо, но что-то внезапно проснулось и захотело вырваться оттуда, из темноты и монотонной боли, с клокотанием и рокотом. *«Эпинефрин» Одними губами произнес Чонгук и сделал невиданный по боли до сих пор вдох. Боль, с которой, наверное, рождаются младенцы. От нее и кричат, ведь она первая в их жизни, и к сожалению, не последняя, но она дает понять, что ты жив. Пес вскакивает с места, и выкарабкивается из деревянной, тесной кровати, с такой жесткой постелью белого цвета и зачем-то высокими бортиками, бежит без оглядки вперед. Прочь из погребального зала, прочь от цветастых венков с пустыми ленточками, на которых обычно пишутся прощания и молитвы. Бежит к двери светлой комнаты с холодными стенами и распахнув ее, успевает затормозить, по инерции перегибаясь через перила балкона, вдалеке под которым, словно звездное небо раскинулся город. Холодный ветер треплет волосы и студит разгоряченную кожу, а парень не может оторваться от красоты, переливающейся разноцветными огнями, сквозь которые ползут бесконечно, как кровь по венам, машины. Душу окутывает покой, какой дарила только поддержка дока. Пусть, он не видит, знает, что это его рука вернула из мертвых, после того, как добили те, кто в жизни участвовал. Пес со второй попытки устраивается комфортнее, чему мешает слишком тесный, черный костюм, явно из чужого гардероба и просто смотрит на город, находя его невероятным. Хочется купить квартиру так высоко над землей, чтобы просто иногда видеть все это. - Ты простудишься. - Звучит позади наставляющими нотками голос, и момент теряет былое очарование, заставляя оглянуться. Девушка в одном махровом халате, стоит у двери ведущей на балкон из комнаты, с приглушенным светом и сушит мокрые волосы пушистым полотенцем. Чонгук рад и не рад, слышать этот голос снова, после того, как он принес ему столько боли и страха, но он так привычен стал, за короткое время. Будто должен звучать за спиной, справа, когда он держит ее за руку, перед ним, когда она уплетает лапшу, а он, должен быть рядом, чтобы слышать его и защищать от помех. Голос должен быть четким и чистым, ведь просто обязан очень многое ему рассказать, о многом спросить. А он должен узнать лишь одно: "Куда этот голос его так звал?"