у ненависти выходной.

Будильник в этой тихой комнате уже давно не звенит; лишь назойливо, словно бесящий комар над ухом, вибрирует под продавленной руками подушкой. И этого — также уже давно — становится достаточно. Достаточно для того, чтобы разлепить, будто обезвоженные от солёных вечерних мыслей, глаза, уставиться в потолок и осознать, что очередной и такой «прекрасный» день снова поставлен на «плей». У Юнги внутри звенящая тишина; настолько мертвая, что в какой-то момент голове становится тяжело даже от собственного веса. Хочется ее куда-то приложить, устроить поудобнее, но, к сожалению, она уже и так валяется на старой, пахнущей немного скудными слезами и гелем для стирки, пуховой подушке. Эта тишина на ощупь словно вязкая грязь на проселочных дорогах после дождя, на запах — оставленный в жару на несколько дней пищевой мусор (наверное, даже с рыбой), а на вкус — как сильное похмелье.

Это не тишина.

Юнги знает.

Но он настолько устал от вечного потока жужжащих мыслей, в какой-то момент сливающихся в одну грязную, совершенно непонятную палитру, что предпочитает называть это именно так. «Если я не слышу чего-то конкретного — уже хорошо; если я не слышу чего-то конкретного — значит, я не слышу ничего». Не хочется абсолютно ничего, только лежать вот так: смотреть в потолок, обшарпанный, залитый линиями солнечного света, но при этом такой интересный в моменты, когда всё, чего хочется — это застыть в этом положении и больше никогда не видеться с внешним миром. Юнги прикрывает глаза, медленно и тихо, будто боится, что собственная совесть услышит и не простит; пытается хоть на секунду вернуться в тот мрак, что из раза в раза покрывает его сон и заглушает всё то, что будто на сломанном плеере, вертится в мыслях снова и снова.

Не помогает.

«Чонгук…» — Юнги даже больно на ментальном уровне от осознания, что этот внешний мир вновь пробирается в выстроенные стены.

Фотография. Чонгук. Фотография. Чонгук. Чонгук и телефон. Фотография и телефон. Фотография в телефоне. Чонгук с телефоном, в котором фотография. Я на фотографии. Фотография. Чонгук. Чонгук. Чонгук.

— Хватит! — Юнги резко подрывается с кровати, принимая сидячее положение. Его сердце колотится в груди так сильно, что на мгновение складывается ощущение, словно ещё чуть-чуть — и оно пробьет грудную клетку. Липкий пот сковывает движения, лоснится на бледной коже и оседает на домашней футболке; казалось, это состояние не может стать ещё более мерзким, но духота, скомканная в комнате, говорит об обратном. Юнги не остаётся ничего, как просто смириться с тем, что всё, что сейчас хоть чуть-чуть может заглушить его разум — это шум бодрящего холодного душа.

***

Юнги выходит из дома совершенно разбитым. Обволакивающая своими объятиями духота и привязывавшиеся размышления остаются тянущей болью в области висков; дышать настолько тяжело, что Мин с трудом вдыхает вязкий горячий воздух в лёгкие. Он даже не заметил, как с последней встречи с Чонгуком прошёл целый день, назвавший сам себя «выходным». Правда, назвать «выходным» время, потраченное на самобичевание и попытку заглушить самого себя же — это что-то из комедийного жанра, не иначе. Тот самый выходной он потратил на кофейные посиделки за старым столом своей комнаты, редкие сообщения с сестрой и просмотр развлекательных шоу, которые почему-то совершенно не выполняли поставленную перед ними задачу. … Чонгук же крутит в руках ключи, не решаясь выйти из автомобиля и встретиться с Юнги лицом к лицу. Он уже несколько минут занят только одним вопросом, что не решается принять статус «сказанного»: чем закончится его одновременно потрясающая и в такой же мере идиотская затея? Только спустя несколько секунд вопросительного уединения, Чон замечает знакомую бесцветную фигуру, что разрисована усталостью и солнечными бликами; волосы на этом портрете, словно взмахами художественной кисти, размазываются лёгкими порывами обжигающего кожу ветра. Юнги выглядит таким замученным, каким выглядит, впрочем, каждое утро. Широкая полосатая футболка также, как и темные волосы, поддается дуновениям: виляет мягкими волнами нижним краем; белые кеды всё также метят асфальт, оставляя невидимые отпечатки от подошвы.

Впрочем, ничего не меняется.

Ничего не меняется, кроме Чонгука, которому от этой монохромности становится как-то слишком ярко на душе. И именно это и становится причиной, по которой Чон нервно барабанит по водительскому рулю в ожидании. Он знает, что приехал просто испытать судьбу; знает, что по теории вероятности здесь не работает ничего, и знает, что в очередной раз выглядит полным идиотом. Знает. Прекрасно. Также прекрасно, как и понимает, что почему-то не мог поступить иначе. А точнее, просто не хотел этого делать. Пройдёт буквально несколько мгновений прежде, чем он вновь окажется в суете мелькающих портретов, заказов, шума блендера на кухне и цокающей посуды; но этим ранним утром одним из этих мелькающих портретов будет тот самый, смотрящий на него сейчас с недоумением и немым вопросом, Мин Юнги. — Юнги?! Чонгук замирает лишь на мгновение, наблюдая за тем, как Юнги опасливо озирается прежде, чем ступить в сторону пешеходного перехода, буквально найдя своё спасение в автобусной остановке. Чон подрывается, чувствуя, как его ожидания резко становятся реальностью, а те самые мечты, сотканные за сегодняшнюю нуарную ночь, в случае с Мин Юнги, в очередной раз разрываются струнами на минорные аккорды. — Юнги! Постой! Юнги?! Гук дышит так тяжело, будто пробежал марафон; хотя, если честно, именно так оно и ощущается. — Можем сверить по паспорту, но вчера точно был Юнги. Юн искренне не понимает, что всем от него нужно. Он просто хочет сесть на эту несчастную остановку, включить в наушниках какую-нибудь мотивирующую музыку из созданного автоматически плей-листа и ни о чем не думать. Почему, блять, снова нет?

Ему просто надо было бежать, но куда?

Крики Чонгука привлекли внимание всех на автобусной остановке, и последнее, что Юнги хотелось — это чувствовать на себе пожирающие заинтересованные взгляды. Мин останавливается, чувствуя теплое прикосновение к своим запястьям — Чонгук хватается за них, словно за спасательный круг. Снова это лицо, знакомый аромат духов, лишь лёгким касанием прошедшийся по обонянию, загорелая кожа и взгляд… «Щенячий, блять». Он хотел бы верить в то, что эта жалкая попытка избавиться от заинтересованных взглядов увенчается успехом, но ещё на старте своего бегства понимал, что, спасаясь от преследователя, бросается с обрыва вниз. — Ты сегодня спал? — Чонгук не находит ничего лучше, чем произнести это. Он и так понимает, что вряд ли Юнги хорошо спал, да и ел, впрочем, тоже. Вообще сложно сосчитать, что Мин делает хорошо по отношению к самому себе. Просто сейчас, стоя здесь, держа чужие тонкие красивые запястья, Чонгук душится от непонимания; непонимания, что следует говорить в данном случае и стоит ли говорить вообще хоть что-то. — А ты? — на автомате. — Тебе это правда интересно? — Чонгук старается не улыбаться, но… Он улыбается. Широко, радостно; так, как улыбаются люди, которым на кого-то впервые в жизни до такой степени «не всё равно». У Юнги на лице отпечаток безысходности: темно-синие, слегка даже почерневшие, мешки под глазами, сухие бледные губы и обезвоженный, выбивающийся в красках утреннего города, взгляд. — Без разницы, — Юнги смотрит Чонгуку в лицо, хоть и видит только расплывшиеся перед глазами черты; взгляд не фокусируется ни на чём, духота и такие же по характеристикам размышления буквально доводят до полуобморочного состояния. — Чего надо? Мину хочется спросить так много, и так мало он готов принять из ответов на заданные им вопросы. Страх услышать правду для него куда хуже, чем плавать среди сплошной неизвестности. — Хотел предложить вместе поехать на работу сегодня. Чонгук пытается звучать утвердительно, хоть и каждое его слово пропитано лишь просьбой. Трепетной, какой-то совершенно интимной просьбой, которая вместе с его руками удерживает чужие запястья. — Нет. Я на автобусе. Юнги испытывает раздражение, дискомфорт, панику и всё то, что доводит его до состояния бешенства. Он знает, что чужая забота не должна приводить его к этому, но спустя столько лет ему совершенно не верится в то, что кто-то может делать подобное, не заботясь о собственной выгоде. «Киму стало скучно? Какие ещё у этого причины? Решил через своего дружка добить меня окончательно?! Господи, какие же отчаянные пидарасы!» — Юну хочется выцарапать Чонгуку глаза, но ещё больше ему хочется иметь хоть какие-то деньги, чтобы не доставать с этим сестру. Желание выжить снова побеждает гордость и простуженные уже давно принципы. — Юнги, просто поехали, хорошо? — Нет, не хорошо. Что т-… Вы вообще здесь забыли? Кто дал тебе мой адрес? — Какая разница вообще. Я здесь и предлагаю тебе помощь. — Мне не нужна ничья помощь, понятно? — каждое слово вымочено непониманием, раздражением и обидой, что построена на опыте прошлых горьких ночей. Каждый раз люди будто приходили в его жизнь лишь с одной мыслей — сделать её ещё хуже после своего ухода. Зачем кого-то пускать в это пространство вновь, если потом этот «кто-то» уйдет, выбив все окна и сломав все замки? — В чём проблема просто сесть в машину? — В чём проблема просто отъебаться, блять?! Юнги вырывает запястья, тяжело вздыхает и опускает голову, пытаясь взглядом найти хоть что-то, на чём можно будет сфокусироваться и отвлечься; отстраниться от этого гнева, смешанного с болью разбитых в кровь пустых надежд из прошлого. — Твой автобус уже уехал. Следующий будет только через полчаса. Можем выписать тебе опоздание и высчитать это из твоей зарплаты, так будет лучше? «Чон Чонгук, ты ебучий манипулятор…» — Гук мысленно тяжело вздыхает, потому что знает: делает — неправильно, говорит — не то, манипулирует и принуждает вместо того, чтобы просто оставить в покое. Всё не так. — Всё будет лучше, чем ехать с тобой. — Даже так? — Даже так, представь себе.

***

— Удобно? «Господи, нахуй иди!» — Юнги поправляет ремень пассажирского сидения, желая закрутить его вокруг шеи надоедливого и не видящего никаких границ личного пространства Чон Чонгука. «Надеюсь, ты сдохнешь в самых мучительных вариантах из тех, что есть в моей голове». — Да, просто замечательно. — Точно всё хорошо? «Да, Чонгук, у него же прямо на лице написано, как ему хорошо!» — Гуку уже и самому хочется провалиться сквозь землю и больше никогда не попадаться на глаза, кажется, готовому ему вцепиться в глотку прямо здесь и сейчас, Мин Юнги. — Точно удобно. Не бойся, богач, я не наблюю тебе в салон, — Юнги издает пропитанный издёвкой (непонятно, правда, для него самого — над кем именно) смешок. Слова Юнги кусаются, оставляя невидимые для остальных кровавые следы; каждый его отказ хоть на какую-то помощь или даже наличие Гука рядом заставляет Чона испытывать лишь одно чувство: отверженность. — Даже если так, это не страшно. — У тебя так много денег, чтобы заплатить за чистку салона и даже не заметить? — Не в этом дело. Чонгук радуется лишь одному — Юнги всё еще здесь — сидит рядом; сарказмирует, ёрничает, чуть ли не плюется ему в лицо, но сидит. И это сейчас для него становится более важным, чем всё остальное. Хоть он и знает, что Юнги это делает лишь из-за его же угроз.

Юнги нужны деньги, а Чонгуку зачем-то нужен Юнги.

И он пока сам не до конца понял, что его привело к этому и куда выведет по итогу.

***

— Хочешь, я пока сделаю кофе? Выглядишь неважно. Юнги никак не реагирует, заставляя Чонгука чувствовать себя полным идиотом. Чон уже привык к тому, что здесь никогда не бывает просто, но из-за непонятных, варящихся в нём чувств, сдерживаться в ответ на такое отношение становится всё сложнее. Хочется взять Юнги за плечи, встряхнуть со всей силы и прокричать «что я такого сделал, чтобы заслужить полное игнорирование?». Но Гук не осмелится; сегодня — точно нет. — Я что-то не так сделал? Юнги окончательно прирастает невидимыми корнями к расположившемуся под ним стулу. Мин не представляет, что он может на это ответить; именно внятного. Какие-то отрывки фраз крутятся в голове, пропитываются одной сплошной претензией, но от этого совершенно никакого толку, ибо всё это, пройдя фильтр здравого смысла, по итогу звучит как детский лепет. «Ты сделал то, что заставляет меня чувствовать себя странно, потому что никто ко мне никогда не относился хорошо, кроме сестры, поэтому я чувствую подвох и мне кажется, что ты опрокинешь меня и посмеешься, когда я тебе откроюсь?» — Юну и самому становится смешно от этого невнятного порыва, происходящего в голове. Только смех этот больше похож на истерический. «Может, потому что ты усадил буквально насильно меня в машину? Или то, что заставил пропустить свой автобус? Или то, что у вас с Ким Намджуном новый повод для развлечений, которым я совершенно не хочу становиться?» — Юнги? Я что-то не так сделал? — Чон говорит настолько мягко и трепетно, что слова, произнесенные им, напоминают клубничный зефир. — Нет, что ты… — слова с трудом процеживаются сквозь стиснутые от злобы зубы, — Давай просто помолчим. — Хорошо, тогда помолчим с кофе? Чонгук ставит на столик две кружки с ароматным, приготовленным им, кофе, не решаясь сказать что-то ещё. Юнги, сидящий перед ним, будто пытается слиться с окружающим его интерьером. Насколько ему странно и некомфортно находиться здесь, сидеть рядом с расположившимся напротив Чон Чонгуком, что к горлу подкатывает ком скопившейся от всего происходящего тошноты.

Тошнота. Тошнота. Тошнота.

Юн неуверенно делает глоток, стараясь не обжечься ни горячим кофе, ни обращенным в его сторону интересом глаз напротив; кружка приятно согревает руки, и на контрасте с прохладным из-за работающего кондиционера воздухом в заведении это становится даже к месту. — Вкусно? — Чонгук слегка улыбается, и это слово настолько ласково звучит, что Юнги хочется протошнить прямо здесь и сейчас; хотя и правда — вкусно. Юнги лишь согласно кивает в ответ, ощущая приятную сладость карамельного сиропа на губах; всё, что в этом мире могло бы удовлетворить его потребность в напитках — это горячий кофе с карамелью, неважно в какую погоду — жара или холод, неважно когда — утром или вечером. Но есть одно «но». И это самое «но» сейчас сидит напротив и довольно лыбится, будто знает, что сделал всё правильно. «И это напрягает ещё больше. Откуда он-то знает?» — Юну даже ответ на этот вопрос уже узнавать не хочется; достаточно на сегодня потрясений. — У тебя пенка на губе, — Чонгук с его поднявшимся в полуулыбке уголком губ, ароматными духами, классической белой рубашкой… С его неочевидными и непонятными намерения (непонятными даже для самого Гука). Легкое прикосновение длинных загорелых витиеватых пальцев к нижней губе; раз — поднятый ошарашенный взгляд голубых глаз, два — застывшая на часах секундная стрелка, три — одно сплошное «что». — Ты чего, блять, делаешь? — Юнги отстраняется, в одно мгновение отходя будто от крепкого мечтательного сна; перехватывает чужую руку, зажимая запястье в кандалы собственными пальцами. — Девушкам из дорам вроде как нравится. Чонгук пытается шутить, хотя ему и самому несмешно. В памяти лишь нежное, но при этом сухо-шероховатое прикосновение, голубой, затерявшийся в собственных «что» и «почему», взгляд, смущение, волной раздавшееся по грудной клетке и низу живота, волнение, застывшее на рваном вдохе и порозовевшие на секунду щёки.

Чонгук не видит себя, но уверен, что его щёки — возможно, тоже…

— Мы по-твоему в дораме? Или я на девушку похож? У меня сисек нет. Зато кое-что другое есть! — Юнги тычет пальцем себе в область паха, выбросив руку Чонгука из своих недо-объятий, и словно заливается в истерике. — И правда… — Чонгук опускает взгляд; поднимает его вновь — бежит им сверху вниз: от макушки черных волос до края стола, что закрывает остальной силуэт Юнги. «И правда… Но… Я не знаю, честно…» — Чонгук провожает взглядом уходящего в рабочее помещение Юна.

***

— И что, ушла любовь, завяли помидоры? Намджун издевательски смеётся, открывая очередную бутылку пива лёгким движением руки. В баре уже не так шумно, как было пару часов назад. Народ потихоньку расходится по домам, оставляя лишь приглушенный теплый, будто грушевый, свет и расслабляющую, тихо играющую музыку на фоне. — Какая ещё нахер любовь? — Гук делает очередной глоток, в надежде, что сегодня утопится на дне этого бокала со спиртным; он уже всё давно понял, но совершенно не хочет это принимать. — А что, нет? Я ошибся?! — Ким по-дружески толкает Чонгука в плечо и смеётся: изо рта пахнет алкоголем и бюджетными сигаретами. — Сначала защищаешь его, будто он тебе брат родной, теперь ещё заезжаешь за ним утром, чтобы на работу отвезти, кофе ему варишь с утра пораньше, да ещё и с любимым сиропчиком… А потом вдруг не общаетесь весь день, а потом ты внезапно зовешь выпить посреди рабочей недели. Что? Поссорились, голубки? — Да не в этом дело… — Чонгук старается не воспринимать весь этот поток пьяного бреда из чужого рта, лишь пропускает сквозь уши, пытаясь найти хоть намёк на поддержку и помощь во всём происходящем. — А в чём? — Да… Просто… Не хочу его ещё больше спугнуть. Голова прикладывается к холодному стакану, пытаясь остудить горящий котёл чувств и разорванных на мелкие осколки размышлений. — А что такого? Точнее, что такого в нём? Ну, подумаешь, идиот как идиот. Вечно огрызается, бесится, всё ему не так. Или что, ты у нас резко в «спасатели» записался? Может, тогда лучше просто сразу к психотерапевту свой синдром проработать сходить, а не тратить нервы на вот это? — Да не называй его так! — Как «так»? — Он не «это», тем более не в таком тоне. Он просто боится.

«Боится меня…»

Чону вся эта затея уже не кажется правильной. Хочется просто отмотать время назад и никогда не встречать угрюмого, вечно защищавшегося от всех и вся агрессией, Мин Юнги. Мин Юнги с его спелыми веснушками на щеках, щеках, что лишь на мгновение иногда краснеют от прикосновений; с его запястьями, словно у самого изящного пианиста; с его вьющимися во время дождя волосами; с его сухими губ-… «Только не снова, пожалуйста» — Чонгук только сильнее ударяется лбом о стеклянную поверхность бокала. — Так, блять, пусть боится дальше. Он всех здесь раздражает. Я не знаю, почему он до сих пор у нас работает. — Он делает это исправно и куда ответственнее, чем некоторые. Например, чем здесь со мной сидящие. Намёк понят? — И что ты хочешь? Дружбу с ним завести? Променять меня на вот «это»? — В какой раз повторять, блять, не называй его «это»! Он не «это» и не «то». Он человек. Мин Юнги. У него есть имя, в конце-то концов. Злость проходится по венам, сползает сверху вниз и возвращается тем же маршрутом обратно. — О-о-о, смотрите, Чон Чонгук матерится. Сильно же он тебя зацепил. Только чем, интересно? Мордашкой своей? На внешку ты падкий, это я уж знаю, но настолько чтобы?.. — Не знаю я. Просто… Где-то внутри… Будто так надо. Будто моё. — Так не твоё же нихера. И вряд ли когда-то станет. — Знаю. — Так чего тогда? — Не знаю. Это «не знаю» звучит как крик о помощи; помощи, чтобы разобраться. Разобраться хоть в чём-то. — Пиздец, у тебя ответов хоть на все экзамены насобирать можно. Только за «не знаю» вроде хороший балл нигде не ставят. — Умный дохера, я смотрю. Пей и не пизди. — Так ты сам позвал поговорить, сам эту балалайку начал. Вот я к нему заехал, адрес его по всем инстанциям поднимал в нашей документации, а он тварь такая неблагодарная мне даже под столом не отсосал… — Что? Я такого даже близко не говорил. — Но думал же? — И не думал. Лучше замолчи. — А то что? — А то завтра побежишь себе тональное средство в тон подбитому лицу подбирать. — Ладно-ладно, брат… Понял-понял. Чего так заводиться-то? Давай лучше выпьем, а завтра уже подумаем, как любовь всей твоей жизни к тебе привязать. Может, карты таро? Расклад сделаем? У меня подружка умеет. — Да, конечно… Ещё на кофейном гуще погадаем? Тоже помогает, говорят. «Прекрасно, Чон Чонгук… Именно такой поддержки ты ожидал. Главное, от кого? От человека, который терпеть его не может?» — То есть про любовь всей жизни ты всё-таки согласен? — С херали? — Ну, да… Вряд ли Чон Чонгук мог докатиться до того, чтобы на мальчиков бросаться. Хотя… Я тебя раньше даже ни с кем и не видел толком. У тебя хоть это… было? — Ким Намджун, завали вареник и пей, пока я всё ещё за это плачу́. — Да ладно-ладно, всё-всё, понял. Успокойся, бра-а-ат. Намджун захватывает Чонгука в пьяные объятия, пока нос обдает сильным запахом алкоголя. Хочется одного — покурить.