у ненависти выходной.

Когда приглушённый, будто измазанный липовым мёдом, свет потихоньку засыпающего в ночном мраке бара остаётся за их спинами, в лицо бьёт приятная весенняя прохлада; полуночный май касается не скрытых за одеждой участков разгоряченной алкоголем кожи, заставляет глубоко вдохнуть свежесть в лёгкие вместе с табачным дымом, а выдохнуть же — их прочный союз. — Ты же бросил, — Намджун зажимает фильтр зубами. — Или ты что-то от меня скрываешь? — Да хер знает, честно, — слова мешаются с выброшенным в воздух витиеватым табачным дымом; впервые за долгое время так сильно хотелось одного: смешать алкоголь с сигаретами в мутный коктейль, как дополнение для таких же впору мыслей. — Иногда можно, не думаешь? — Ну, по логике народа: если ты пьешь раз в месяц, то ты не алкоголик, да даже если раз в неделю, в пятницу, пару бутылок пива — тоже не алкоголик, то почему пара сигарет резко превращает тебя в курильщика? — Ты выдаёшь удивительно умные мысли для того, кто умудрился столько выпить. Намджун довольно кивает и пьяно смеётся; да, именно пьяно, ведь такой смех можно услышать лишь в эти моменты — грудной, заливистый, какой-то слегка сумасшедший, пахнущий алкоголем и несчитанным количеством выкуренных сигарет. Так звучит и пахнет его родной, совершенно простой, как примеры в младшей школе, Ким Намджун. — Что? Не считаешь, что мне уже пора бы дать повышение после всего этого? Намджун приобнимает и по-дружески бьёт по чоновскому плечу. — Повышение на кого? На должность философа? — серый, но при этом полупрозрачный дым — выпущенный из лёгких, слегка печальный, но укутанный добротой и заботой смех — сотканный из чувств. Уголок губ стремится вверх; губы рисуют на лице хмельную улыбку, и кажется, что этот крамольно-будничный, внезапно всплывший из ниоткуда, угар не закончится никогда. — Да хотя бы на него, если за это будут больше платить. — Обязательно. … Они и не замечают, как оказываются уже далеко от бара, как за спинами остаются яркие вывески центральной части города, как их встречают только одинокие, выстроенные в ряд фонари, грустно опустившие голову в знак сожаления испытанной боли от услышанных здесь чужих признаний в любви и её уходе. По крышам теперь барабанит лёгкий майский дождь; капли разбиваются об асфальт, ставший их теперешним пристанищем. Звёзды кажутся такими маленькими и незначительными, несмотря на все свои истинные размеры. Наверное, потому что за облаками их и не видно вовсе, как бы сильно Чонгуку не хотелось загадать своё запретное даже для него самого желание; а может, это лишь из-за того, что они настолько далеко, что никогда и не услышат чужие «хочу», посланные в неизвестность. — Что, ещё по одной? — Намджун достаёт из кармана ярко-красную пачку, той же рукой в мгновение обнажая её содержимое. Там — крошки табака, словно ураганом разбросанные по углам бумажной упаковки, а в центре — пара сигарет с ароматом вишни. — Давай, — на выдохе; почти неслышно. Алкоголь в очередной раз затмевает провалившиеся в рассудок нотки адекватности; но далеко не по собственной воле — Чонгук просто-напросто позволяет этому случиться. И все эти выпитые стаканы со льдом и освобожденные от крышек бутылки становятся лишь удобным чоновским переключателем: «тупые мысли» — выключить/включить, «тупые идеи» — выключить/включить. И иногда Чонгук включает, выкручивает их на максимум, ибо это, опять же, просто удобно — давать оправдание самому себе этим состоянием. И плевать, что в суде это всегда становилось лишь отягощающим обстоятельством. — Что? Всё ещё страдаешь по этой херне? Намджун расплывчатым взглядом следит за гуковской рукой, что с трудом справляется с поставленной перед ней задачей: подцепляет обрамленный золотым браслетом фильтр, чуть ли не выворачивая остальное содержимое на плачущий асфальт. — А тебе и правда интересно? Чонгук не спрашивает, просто говорит хоть что-то, чтобы сказать; такое иногда случается, когда размышления, боящиеся стать сказанными вслух, заглушают любую беседу, происходящую в реальности. Гук уже понял, что вряд ли Намджун, с его совершенно необъяснимым поведением по отношению к сбежавшему от них двоих и, кажется, всего мира Мин Юнги, сможет стать ему помощником и проводником в поиске потерянной и пока ненайденной истины. Ему совершенно не хочется разбираться в кимовских мотивах и целях, ведь на самом деле Чон не видит не то чтобы их суть, но и их самих. Нет ни мотивов, ни целей, лишь какая-то необъяснимая ненависть, крутящаяся на кончике саркастичного языка его друга. — А что, не должно? — Ты же его терпеть не можешь, смысл вообще опять заводить об этом разговор? — Ну, знаешь… Может, и так, — Намджун садится на обрамленную летящими вниз каплями скамейку; его волосы уже насквозь мокрые, слегка закрученные на концах от одолевшей их влаги, — Но если тебе это настолько важно, то почему бы и нет? — Почему ты вообще его так ненавидишь? За что? Можешь ответить хотя бы на этот вопрос? — Да блять… Намджун с трудом склоняет голову, боясь потерять равновесие даже сейчас — будучи в сидячем положении; холодные капли и гуляющий лентами ветер немного отрезвляет, но совершенно не в таком количестве, в котором Киму сейчас бы хотелось. Рука, осторожно держащая зажатую, уже мокрую и с трудом тлеющую сигарету, приложена к виску; лёгкий аромат табака, струящийся на последнем издыхании, уже не бьет в нос. — Потому что ты мой единственный друг… Чонгук присаживается рядом, уже совершенно не обращая внимания на ещё одну дозу впитавшейся в ткань его одежды воды. Они уже и так промокшие насквозь, утонувшие в волнах рыдающих облаков, с пропитанными дождём сигаретами на двоих; они (в смысле, сигареты, конечно) не горят, а лишь кусками отвалившегося размякшего табака падают вниз. Надо бы спрятаться, но совершенно не хочется этого делать. Чонгуку так комфортно чувствовать паршивость не только внутри, но и внешне; своего рода гармония микро- и макромира. По крайней мере, сейчас. — Что за ревность? — Никакой ревности. Просто бесит. Намджун никогда в этом открыто не признается, не произнесёт напрямую, так как смелости на подобное не хватало никогда раньше и не хватит и сейчас тоже, но Чонгуку достаточно и этих слов, чтобы понять; понять Кима, который хватается за него всеми силами, ибо знает — с Чонгуком он может быть настоящим и не бояться, что всё это сыграет хоть раз против него. — Дружеская ревность? — Чонгук задаёт наводящий вопрос, хоть и знает, что это вряд ли приведёт к намовским откровениям. — Херню не неси. Опьянение постепенно растворяется в воздухе и смывается прохладными каплями; и завтра оно останется лишь воспоминанием для подслушивающего их разговор фонаря и луж на асфальте. Лужи высохнут и исчезнут, их же память — уже вряд ли. — Знаешь, Намджун, я слишком херовый друг, — Чон рвет промокшие остатки сигареты, пачкаясь в забитом туда табаке, — Может, тебе кажется иначе, но я не тот человек, за которого так сильно следовало бы держаться. Я тоже совершаю ошибки, делаю не то и могу сказать полную херь. Я не отличаюсь от других, поэтому не думай, что я какой-то замечательный человек. — Замечательный… — Намджун тяжело вздыхает и наконец поднимает голову, чтобы встретиться ресницами с падающими на них со всей силы каплями; где-то внутри в этот момент уже начинает закрадываться мысль о завтрашнем раннем пробуждении и рабочем дне, но эти слова внутреннего голоса ему хочется утопить в ближайшей луже. — Не знаю, человек ли, но точно замечательный друг. — Ты тоже. — Я обидел его. И вряд ли смогу быть с ним добрым настолько, насколько ты этого бы хотел. — Я знаю. Но можно тебя попросить хоть немного сдерживаться? Я не знаю, почему, но мне очень хочется, чтобы в этом мире ему было комфортно, хотя бы чуть-чуть. Намджун только согласно кивает, потому что знает — это будет правильно. По крайней мере, по отношению к своему другу. — Намджун, — Чонгук поворачивает голову, наблюдая за тем, как с мокрых волос Намджуна, спущенных на лоб, стекает вода. — Ты же тоже бросил курить, разве нет? Чонгук только сейчас понимает, что совершенно не уследил, когда это началось снова: пачки, разбросанные по всем сумкам и карманам курток и кимовских джинс; зажигалки, которые своим видом тоже почему-то напоминали только о Юнги. Ощущение, будто прокуренный Мин Юнги теперь основательно засел им в лёгкие; правда, совершенно разными путями и методами. — Да забей, — Намджун отмахивается, пытаясь засмеяться; правда, не выходит. Не выходит смеяться и делать вид, что всё хорошо, когда это перестало быть таковым; больше напоминает истерический, зажеванный грустью, смешок, — Бросил, начал, снова бросил и снова начал. По-моему, у всех так. — Может быть. Чонгук смотрит вдаль, пытаясь разглядеть хоть что-то за столбом льющейся сверху воды. Они обязательно вернутся домой сегодня: вызовут такси, разъедутся по разным местам этого спящего города, напишут привычное «я дома» друг другу и спокойно лягут спать, зная, что каждый из них теперь в безопасности.

Обязательно, но только через некоторое время.

***

Июньское солнце отличается от майского.

Чонгук не может сказать, чем конкретно; да и подходящих формулировок всё никак не находится, чтобы описать этот феномен. Отличается: светит не так, греет не так, восходит не так и садиться тоже не так, буквально всё делает не так. Даже существует как будто не там. Смотреть на него, на это самое летнее солнце, становится всё больнее. Ещё больнее — смотреть на Юнги, у которого вместо лица — иллюстрации в словаре к понятию «безразличие», в глазах — пустота, а на губах замерзшие слова недовольства, что лишь шепотом слетают в пространство при очередной попытке с ним заговорить. Шаг, сделанный Чонгуком вперёд, закончился двумя шагами назад; пока он строит мосты — Юнги сжигает их своим игнорированием и безразличием, и сил просто не хватает. И в этом огне, вместе с уничтоженными мостами, горят все те написанные, но не отправленные любовные письма; у них есть адресат, но читателя — нет. Месяц назад Чонгуку безумно хотелось узнать, чем всё закончится; теперь же — он не готов принять такой исход. «Я не хочу его заставлять, не хочу навязываться, но по итогу привожу всё лишь к одному — мы снова незнакомцы».

Адресат есть, но письма туда не доставляются; а если и доставляются, то не вскрываются; а если и вскрываются, то не читаются.

Это — порочный круг, который Юнги сковал собственноручно.

— Ты идешь? Намджун врывается на задний двор заведения совершенно внезапно, заставляя Чонгука пугливо кинуть зажженную сигарету в ближайшую использованную банку с мутной, плохо пахнущей жидкостью; сделать вид, будто ничего не было, и это не он в очередной раз, несколько лет назад бросив курить, стыдливо прокуривает свои лёгкие… Опять. — Уже приехала? — Да, приехала. Ждёт, когда её любимый подопечный устроит ей радушный приём. — Удивительная женщина, — Чонгук встаёт из-за деревянного, начавшего гнить ещё активнее после прошедшихся дождей, столика. — Сейчас иду. Вечно ей надо приезжать в мои перерывы… Намджун скрывается за дверью, а за ним с заброшенного двора пропадает и сам Чон Чонгук. Он идёт медленнее обычного, ибо последнее, чего ему хочется — это вновь слушать чужие писклявые возгласы, чувствовать треплющее его плечо женскую руку, что по-хозяйски каждый чёртов раз обосновывается на его теле, натянуто улыбаться до такой степени, что в какой-то момент начинает казаться, будто губы треснут на две одинаковые части, просто не выдержав очередного парада лицемерия и лжи. Но, чтобы Гук ни думал и ни строил в своей голове: ему нужна эта работа, нужен недовольный, молча маячащий на фоне последние несколько недель Мин Юнги, нужен Ким Намджун, у которого обещание, данное ещё тогда — тоскливой плачущей ночью. А остальное — можно перетерпеть; Чонгук в этом уверен. — Чон Чонгук, добрый день! Вслед за звуком закрытой за Чоном двери кабинета раздаётся такой знакомый и бесяще-писклявый, подскакивающий ввысь на особо эмоционально окрашенных моментах, голос. Она вновь в чёрном строгом костюме, лоснящемся в бликах солнечного, проникающего из открытого окна, света; туфли-лодочки на изящных маленьких стопах; и волосы, накрученные на щипцах и залитые лаком настолько, что даже на расстоянии чувствуется, как женский дорогой парфюм перемешивается с запахом выбрызганной химии. «И, конечно же, эта красная матовая помада…» — Чонгук внимательно изучает разложенные на столе документы, пытаясь понять причину незапланированного заранее приезда, коих раньше, за последние три года работы, им лично ни разу не наблюдалось. — Добрый день, Госпожа Пак. Что-то случилось, раз Вы решили нас навестить так внезапно? — Оу, Чонгук-и… — женщина издаёт театральный, с попыткой на флирт, вздох. — Разве должно обязательно что-то случиться, чтобы я приехала проведать мой любимый коллектив и моего любимого ответственного менеджера? Она прикладывает ладонь к груди, излучая одно сплошное удивление и напускную обиду. «Не, ну чисто в теории есть же заболевания, при которых сердце становится большим… Может, у неё оно? Иначе я без понятия, почему её ладонь именно там. У здоровых людей сердце точно где-то не в этой области…» — Чонгука в очередной раз по-плохому веселит всё происходящее; он готов слушать всё, что угодно и когда угодно, но далеко не от кого угодно. Сколько в этой дамочке театральности — сказать сможет только долго практикующий специалист; правда, Чон Чонгук ещё не решил, из какой области стоило бы подбирать того самого специалиста — актёрское мастерство или врач психиатр-нарколог; возможно, что-то промежуточное. — Так всё ж-… — Так, вот — выпей, если хочешь, — лёгким движением толкая стеклянную бутылку с клубничным лимонадом в сторону Чонгука, госпожа вопросительно кивает, как бы в очередной раз предлагая напиток. — Я приехала с хорошими новостями. Недавно я была на курсах, которые проводили для руководителей… В общем, узнала много полезного. Решила, может, стоит попробовать и в своей сети провернуть что-то подобное, раз это так важно. Оказывается… Чонгук присаживается на предложенный ему стул и только и делает, что одобрительно кивает головой на каждое произнесенное женщиной слово; он давно знает — в таких ситуациях есть только один путь сократить время, потраченное на насилие своего головного мозга бесконечным потоком не нужных в жизни рассказов: смиренно делать вид, что сейчас слушает самую любопытную в своей жизни информацию. — Начнём с того, что я подумала над дизайном новой формы для нашей сети, — вопросительный взгляд руководительницы, кинутый в сторону Гука, ловит одобрительный чоновский кивок, — Мне показалось это любопытной затеей, давно пора было… И вам смена обстановки, и посетителям. Тем более, и для меня это тоже что-то новенькое, я раньше таким не занималась. Я, конечно, всё это делаю совместно с дизайнером, но всё равно — основное слово только за мной… «Боже, когда же это уже закончится, у меня скоро голова взорвётся от этого водопада!» — и пока внутри всё бурлит от желания встать, захлопнуть дверь и больше никогда не подвергать себя подобным пыткам, внешне Чонгук напоминает заведённую на один режим куклу: снова кивает в такт чужим словам, вопросительно и с любопытством моргает так часто, что ему и самому начинает казаться, будто ещё один настолько усердный взмах ресницами — и придётся проводить курсы на тему «Как освоить левитацию, гайд от великого Чон Чонгука, познавшего назойливых женщин и методы борьбы с их вечным пиздежом». — Но только никому не говори, это пока секрет. Я скоро соберу онлайн-конференцию с менеджерами всех точек по этому поводу, но тебе, как самому любимому менеджеру, всё, конечно же, в первую очередь… Т-с-с, ладно? — заигрывающее подмигивание Госпожи Пак, нервно дёрнувшийся глаз Чонгука и последующий за этим скрипучий смех женщины. «Она серьёзно думает, что мне не поебать, в чём мои официанты будут, как школьники из врёмен СССР, бегать по залу? Да и я, впрочем, тоже?» — Чонгук смотрит на протянутый лимонад и думает о том, что, может, идея принять его уже не такая уж и плохая; несмотря на открытое нараспашку окно в комнате становится достаточно душно. «Хотя с её фантазией даже я, наверное, теперь ночами спать спокойно не буду, пока лично эту форму не увижу…» — Да, конечно, никому, Госпожа Пак! — Чон растягивает губы в улыбке, чувствуя на них привкус очередного парада лицемерия; не хватает только фанфаров в его честь. — Ох, Чонгук-и, я всегда знала, что на тебя можно положиться… Так вот, мне рассказали ещё какую-то интересную вещь, не помню, как она уже называется. В общем, тот умный человек, лектор, сказал, что необходимо поддерживать дружеский настрой в коллективе, ведь это способствует повышению эффективности работы. Интересно, правда? — Ужасно… — Чонгук чуть ли не бросает «ужасно страшно», но вовремя прерывается, буквально перехватывая словарный поток, как струящуюся нить, — Ужасно интересно. — В общем, мне объяснили… «Ты можешь уже нормально выдать эти два слова, пока я не приложился головой об стену? Я очень близок к получению черепно-мозговой травмы!» — Важно поддерживать дружеские мотивы в коллективе, поэтому за счёт организации в этом месяце было решено организовать однодневную поездку каждой точки сети на пляж, мясо, овощи, водичка… — не получив одобрительного кивка, Госпожа Пак вопросительно поднимает брови. — Что думаешь? «Серьезно? Тебе важно моё мнение? Тебе оно важно только тогда, когда оно резко сходится с твоим, в остальных случаях — я даже проверять боюсь!» Чонгук вновь расплывается в наигранной улыбке, боясь, что его губы скоро разорвутся на две части от воздействующего на них натяжения. — Отличная идея, всё прекрасно… — в его голове наконец-то начинают в темпе «аллегро» складываться пазлы и находиться все недостающие до этого детали, — Но есть одно «но»… — Какое ещё «но»?! — Что делать, если кто-то не захочет поехать на это… дружеско-объединяющее, столь идеально придуманное, собрание для коллектива? Чонгук вновь проникает в свои манипуляции, хоть и не витиеватые и далеко не сложные — лишь одно прилагательное, которое сыграет в его пользу; он знает, как пользоваться этим тогда, когда ему это нужно, а самое важное — тогда, когда эта история останется безобидной для каждой из сторон. — Чонгук-и, мне ли тебя учить? Порой деньги покупают согласие человека, а порой — и их отсутствие. Выпиши штрафы, да всё, что угодно, если кто-то не захочет участвовать. Это очень важно. Важно, чтобы были именно все, иначе это не имеет никакого смысла. — Да, я полностью с Вами согласен. Какой смысл, если соберутся только те, кто и так хорошо общается? — Да, ты всё правильно говоришь, Чон Чонгук. Может, дать тебе повышение и перевести в другой отдел, ко мне поближе? Чонгук даже представить не мог, что вот сейчас, когда казалось, что с Мин Юнги всё покончено — жизнь повернется именно так, что строптивый официант больше не убежит, оправдываясь большим количеством наваленной на его плечи работой и усталостью.

Мин Юнги теперь некуда бежать.

— Спасибо, но пока не стоит, хочу набраться опыта здесь, на этом месте. «И ещё кое-что, но тебе об этом знать не обязательно…» Чонгук вновь одобрительно кивает; рядом с этой жещиной это движение в его случае просто-напросто превращается в нервный тик.

***

От кого: Ким Дурень, 13:32 «Чонгук, она что, тебя там пытает?» От кого: Ким Дурень, 13:40 «Я начинаю волноваться» От кого: Ким Дурень, 13:42 «Она же тебя там не насилует? Расскажи мне, папочке, где тётя тебя трогала)))» Кому: Ким Дурень, 13:43 «Шикарная женщина. Не буду её ещё некоторое время поносить. Иногда её голова умеет работать так, как мне нужно. Сам в шоке» От кого: Ким Дурень, 13:43 «Она что, предложила тебе повышение?» Кому: Ким Дурень, 13:43 «Ну, это тоже. Но ещё кое-что получше» От кого: Ким Дурень, 13:44 «Пиздец, я сейчас обслужу столик, и ты мне обязательно всё расскажешь!» Чонгук впервые за долгое время чувствует приятную, заставляющую внутренности словно дрожать, волну, маятникообразным движением проходящуюся то вверх, то вниз; возможно, это можно было бы назвать счастьем.

Возможно, июньское солнце всё-таки светит правильно.

***

Юнги ненавидит начальницу, которой пришло в голову записаться и пройти какие-то инновационные курсы для руководителей; заочно ненавидит лектора, который решил предложить всем этим внимательно внимающим каждому его слову людям такие гениальные идеи, от которой у Мина в порыве закипающей, и далеко не от летнего солнца, злости сводит скулы. Июльская жара в Сеуле душит до проступающего на лбу пота; легкая летняя рубашка из мнущейся от любого движения ткани, на пару размеров большего положенного, уже взломакла в области лопаток. Сборы начались возле закрытого на день кафе ещё двадцать минут, девятнадцать из которых Юнги только и делает, что перекладывает набитый вещами новый рюкзак из одной руки в другую. Горячий воздух, обжигающий слизистую, гуляет по лёгким, заставляя чувствовать еле ощутимое, но начинающее уже подбешивать удушье: хотелось закашляться до хрипоты в глотке (возможно, от льющейся словарной желчи), вдохнуть побольше; намочить «сухое поветрие», только бы дышать стало просто-напросто проще.

Но ничего. Не помогало ничего.

«Почему я вообще должен заботиться о каком-то благополучии этого заведения? Что за нововведение по этому поводу? Почему я должен настраивать какие-то дружеские отношения и устраивать лобызания с людьми, которые мне в хуй не упёрлись? Я хожу на эту работу, выполняю её от и до, мне платят за это деньги. Разве ещё что-то нужно? Никогда не пойму этой гениальной логики!» Мин уже не обещает себе, что завтра — обязательно-точно — напишет заявление на увольнение; потому что не напишет, и прекрасно это знает. «Последних капель» было уже столько, что Юнги может строить вокруг этой самой «капли» полноценный пляж и открывать курорт на несколько сотен человек: специально пролитый на него горячий суп посетителем — «последняя капля» (Мин остыл также быстро, как и бульон, так как «деньги нужны»), театральные постановки и непонятные разбирательства с Ким Намджуном — «последняя капля» (забыть и не обращать внимания, ибо «деньги нужны»)… «Последняя капля». Да-да.

Юнги не привык, нет, ни в коем случае, просто — смирился.

Всё это раздражает, но, видимо, по мнению Чонгука недостаточно, ведь он снова здесь, вновь стоит напротив и слегка улыбается — робко и боязливо, словно ребёнок, несущий букет нарванных полевых цветов той самой красивой взрослой девочке из выпускного класса. Потому что знает — без шансов, но так хочется об этом сказать, чтобы ни произошло дальше; потому что держать внутри уже не получается.

Сейчас Мин Юнги — та самая красивая выпускница.

— Юнги? «Он думает, я каждый день имя в паспортном столе меняю? Или сам забывает, как меня зовут? Уточняет?» — Юнги пытается солгать самому себе, перебивая истинные мысли потоком привычного пассивно-агрессивного сарказма. — Чего надо? — Уже готов? Чонгук чувствует себя таким маленьким и беззащитным, несмотря на все свои внешние размеры; этот взгляд — лезвия и клыки, впивающиеся уже даже не в кожу, а глубже — в мышцы, по самые кости, это выражение лица — любимый страх. Чонгук любит видеть юновское лицо, но каждый раз так боится вновь увидеть это сухое, будто пропитанное мышьяком, безразличие. — А что, не видно? Желание Юна показать наличие присутствующего в его руке багажа становится настолько сильным, что резкий, совершенно непродуманный и неосторожный замах руки заставляет почувствовать сначала тупой удар, затем — твёрдую ткань чужих джинс, а после — и на мгновение зажавшие миновское запястье бёдра. Юн всего лишь хотел демонстративно указать на наличие собранных вещей, но никак не навыки бойца. Вышло же как-то иначе. — Мин Юнги, удар в пах — это низко даже для тебя! — Намджун заливисто смеётся так, как Юнги никогда раньше не слышал; но это не отменяет того, что теперь Мину безумно хочется повторить только что исполненный трюк ещё с одним человеком, только в этот раз с четко поставленной целью и личными мотивами. — Блять, Юнги… Хорошо же у тебя удар поставлен… Качаешься? — сквозь зубы. Чонгук буквально складывается пополам, движениями рук пытаясь отмахнуться и показать, что всё не так уж и плохо; хоть и проступившие на лице морщинки боли говорят совершенно об обратном. — Прости. Я… Я, правда, не хотел! Юнги за долгое время впервые так сильно стыдно: хочется провалиться под землю и больше никогда не возвращаться в этот день, отмотать время назад или просто позаимствовать (если будет надо, то и украсть ради такой ситуации тоже можно) маховик времени у Гермионы… Всё, что угодно, но не испытывать этот стыд, прошедший красными пятнами по юновским щекам, кончикам ушей и шеи. — Что же? Оно само получилось?.. — Ты, наверное, не поверишь… Но вообще да… Юнги очень хочется как-то хотя бы помочь и не привлекать лишние пары глаз к происходящему, но всё, что ему остаётся — перебирать ногами, нервно трепать пальцами ручки рюкзака и надеяться, что всё это очень скоро закончится. — Прости ещё раз… Чонгуку уже плевать на боль, всё ещё пульсирующую в области паха, хоть и потихоньку сходящую на «нет», на взгляды работников, направленные на них, на Намджуна, у которого теперь появилась тысяча и одна идея для шуток на одну-единственную тему… Честно, плевать.

Потому что голос Юнги звучит как фриссон.

Заботливо, нежно, в неуклюжей попытке извиниться и быть услышанным.

Звучит как колыбельная.

Звучит как тишина после ужасно насыщенного дня.

Звучит как любимая песня, связанная с самым лучшим воспоминанием в жизни.

Звучит…

— В знак извинения едешь со мной. — Менеджер наконец-то полностью выпрямляется, занимая привычное для себя вертикальное положение. Чонгук знает — возможно, он вновь всё делает не так; возможно, манипулирует; возможно, выглядит как самый настоящик мудак. Но с аспектами нравственности — Чон решил — он разберется уже как-нибудь потом. — Чего?! — Едешь со мной, рядом. — Схерали? — Я так сказал, возражения не принимаются. Ты же хочешь извиниться? Так извиняйся. Юнги очень сильно хочется кинуть тот самый злосчастный рюкзак в спину уходящему к автобусу Чонгуку, но он боится: боится, что следующей, сгенерированной этой гениальной головой, будет идея — «сядь не рядом со мной, а на меня».

Такого, пожалуй, точно не надо.