у ненависти выходной.

Яркие, порой кровавые, краски этого дня оставляют на Юнги отпечаток пропитавшейся в организм усталости. Из открытого окна прорывается горячий, словно нагретый ушедшим несколько минут назад закатом, ветер: врезается в лицо, путается в черных, поддающихся порыву, волосах и рассеивается по углам номера. Аккомпанементом ему служит шелестящая, напоминающая помехи сломанного наушника, листва. Юн облокачивается на белый подоконник и всматривается в такие непривычные городскому глазу звёздные хлопья, что всплывают над залившим их ночным небом; вперемешку к ним — темно-серые, выглядевшие ватными и массивными, облака, что раскинулись подобно горным массивам неровными краями и блеклыми, уходящими в кромешную тьму, очертаниями. Чувствуется виток приближающейся грозы, который для Юнги невозможно разобрать по составляющим: поднимающаяся потихоньку ввысь пыль с дорог и протоптанных собранными здесь впечатлениями тропинок, лёгкая нотка несогласных с происходящим зелёных листьев, и напряжением, что создаётся вокруг. Это напряжение и даёт этот приятный, такой ласковый для желания уснуть с открытым окном и тёплым одеялом, запах озона. Мину забавно, что какая-то молекула может подарить столько чувств и воспоминаний; и он совершенно не хочет вдаваться вводящие его в панику и страх аналогии, подставляя на место «озона» кого-то другого. — Всё нормально? Голос Чонгука внезапно всплывает в этой умиротворяющей, несмотря на происходящий на самом деле беспорядок за окном, картине. Юнги поворачивается, всматриваясь в стоявшего к нему в свободной полумокрой после душа футболке и домашних шортах младшего; раскиданные в разные стороны тёмные волосы, почти растворяющиеся в сложившемся полумраке комнаты, и с них — падающие вниз маленькие капли. — Да, было нормально несколько секунд назад. — Юн вновь отворачивается к нуару, накрывшему это место плотной простынёй, потому что пока не знает, как себя вести с непонятным для него Чон Чонгуком. — Было нормально, пока я не подошёл, я правильно понимаю? — Чонгук тяжело вздыхает, прикладывая полотенце к всё ещё мокрым волосам. И не двигается с места, потому что знает — пока что вот этот метр, что разделяет их от прикосновений, самая лучшая позиция. Врываться в закрытую на тысячу замков дверь не то чтобы неправильно, а просто-напросто невозможно; для начала стоит хотя бы потрезвонить в звонок, а только потом — стучаться в эту самую металлическую поверхность, в-третьих — дёргать ручку. Есть чёткая последовательность, но Чон и сам пока не уверен, что сможет соблюсти и довести её до конца. Желание настолько велико, что стоит только сделать неправильный шаг — и все замки будут в мгновение сорваны; вопрос только в том — останется ли хозяин этих дверей доволен этим.

Очень вряд ли.

— Да, на удивление всё ты правильно понял. — Мне уйти? Чонгук не спрашивает, скорее — рискует, ведь совершенно не знает, кто в этот раз даст ответ — юновская тревога, плотно засевшая в нём при каждом близком контакте с другими людьми, или внутренняя сила, иногда дающая опору для того, чтобы выкинуть это мерзкое, не дающее нормально дышать и жить, чувство за шкирку. Небольшая пауза: шелест листвы, склоняющиеся от ветра в реверансе ветки деревьев, редкие капли дождя, играющие саундтрек к их разговору, и шумный вдох-выдох Юнги, не остающийся незамеченным. — Как хочешь, — Юн не может признаться кому-то, что ещё чуть-чуть — и мысли о сегодняшнем дне пробьют выстроенную оборону, прорастут крепко в каждую извилину и пустят корни вплоть до спинного мозга, парализуя окончательно; и почему-то предвкушая со страхом всю эту картину, Мин видит несколько вариантов спасения, одним из которых почему-то неосознанно становится Чон. — Мне вообще без разницы.

«Мне вообще без разницы» — синоним «Останься». Для Юнги. Сейчас.

Он искренне хочет разобраться почему при попытке придумать пути отступления от потихоньку накрывающей паники его же собственный мозг выдаёт картину сидящего напротив Чон Чонгука; вперемешку с картиной улыбающихся ему родителей на первом его утреннике в детском саду, сестрой, что крепко обнимает, предлагая уже приготовленный горячий какао… и Гук со своим «всё будет хорошо, мы разберемся, ничего страшного не произошло». Чонгук ничего не отвечает, ибо совершенно не видит в этом смысла. Только медленно, будто боясь спугнуть вольную в этом мире и безвольную в своей же голове птицу, расположившуюся подле распахнутого окна, делает шаги вперёд. Отбрасывает полотенце на свою кровать и становится рядом; это оказывается несложно, потому что Юнги и сам отходит в левую сторону, давая Чонгуку пространство. «Это можно засчитать за разрешение», — Гук внутренне улыбается, мимолетно соприкасаясь локтем с юновским плечом. Юнги буквально лежит грудной клеткой на подоконнике и разминает пальцы здоровой руки, рассеивая взгляд где угодно, только бы не смотреть на стоящего рядом Чонгука; Чонгука, что пахнет ещё не выветрившемся гелем для душа и мятным шампунем. — Вопрос с зеркалом и замком двери решён. После того, как мы уедем, тут уже всё починят. За это можешь не волноваться. — Угу… — Мин нервно покусывает внутреннюю поверхность щёк, собираясь с мыслями. — Спасибо. — И Намджун… — Он не подходил сегодня ко мне вообще, пока мы были внизу. — Юнги хочет остановить разговор о Киме уже на этом этапе, потому что даже думать о нём не хочет. — Да, я знаю. — Тогда зачем поднимать этот вопрос? — Потому что это не может продолжаться постоянно, рано или поздно вам придется взаимодействовать друг с другом, а игнорирование — это не решение проблемы. И ваше взаимодействие с осадком вот этой злости и обиды приведёт всё опять к тому же, на чем всё и началось, — Чонгук останавливается, чтобы подобрать нужные слова, — Поэтому вам нужно научиться взаимодействовать друг с другом хотя бы на нейтралитете. — У меня нет к нему претензий, кроме его ебаного отношения. — Юнги поворачивается, всматриваясь в напряженный портрет чоновского лица: нахмуренные брови, собравшиеся вокруг них мимические морщинки и плотно сомкнутые, распухшие после горячего душа, губы. — Проблемы только у него. Терпеть его поведение я не собираюсь, и буду отвечать ровно так, как посчитаю нужным. — Да, он не прав, и я постараюсь как-то решить этот момент, но Ким Намджун — мой друг, пойми это тоже, пожалуйста… — В таком случае… Я никак не мешаю вашей дружбе. — Мин не даёт Гуку закончить, перебивая на том самом жалостливом «пожалуйста». «Пожалуйста», из-за которого хочется ударить и Чонгука, и самого себя, так как Юнги искренне не понимает, почему его опять втягивают в какие-то истории, участие в которых он не выбирал; просят, пытаются убедить и уговорить, хотя Мин Юнги это всё надоело до такой степени, что всё, чего он желает — это закрыть глаза и открыть их в мире, где не будет ни этого кафе, ни Ким Намджуна, ни панических атак, ни чёртовой тревожности, ни… «Проблема легко решается, не вижу смысла это говно продолжать, уже тошнит от этого разговора…» — Юнги порывается в прямом смысле уйти от этой, начавшейся за здравие и заканчивающейся за упокой, беседы; но — прикосновение к запястьям, не такое сильное, как тогда — в первый раз, но всё же достаточное, чтобы затормозить. — Подожди, давай поговорим. — О чём? Юнги даже не пытается вырвать руку, потому что на глубоко подсознательном уровне ему хочется дышать чоновским спокойствием вперемешку с мятным шампунем, знать, что кто-то может просто прийти и сказать, что всё будет хорошо; хочет иметь друга, которому будет не пусто и не всё равно на него.

Может, стоит попробовать?

Может, стоит поддаться?

— Хотя бы посмотри на меня для начала, неудобно разговаривать так… И Юнги поддаётся: поворачивает голову, слегка поднимая её вверх, чтобы взглянуть на это облаченное полумраком лицо и уставившиеся на него чонгуковские глаза. Чон пытается думать адекватно и логично, но ему так тяжело это даётся; затуманенный выпитым до этого алкоголем мозг, горячий душ, разогнавший стаканы спиртного по телу, этот полумрак и одно-единственное желание — Юнги. Где-то в бункере разума из стороны в сторону бьётся толика адекватности, снова и снова выкрикивая «пожалуйста, не надо» и «это всё неправильно», но Чонгук за неимением опыта и сам не знает, что правильно и неправильно. Он наклоняется ближе к укутанному серостью этой ночи миновскому лицу, замирая примерно в трех сантиметрах от его губ; чужое нервное, прерывистое дыхание обжигает его и так покрывшуюся красными пятнами от алкоголя и смущения загоревшую кожу. Именно в этот момент где-то глубоко в юновской грудной клетке всплывает ужасно знакомое чувство; больное настолько, что ощущается и на физическом, и на эмоциональном уровне. И на секунду становится невыносимо странно и непонятно. Голова начинает болеть от попытки проанализировать происходящее и как-то среагировать, но не получается ничего: после того самого мимолетного «странно и непонятно» в игру вступает парализующий животный страх. — Можно? — Чонгук шепчет это в чужие губы, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться раньше времени. Всё тело Чона напряжено настолько, что неудобно становится даже стоять; страсть и желание расплываются по венам и артериям, пульсируя абсолютно везде — начиная от висков и заканчивая пахом. Чонгуку и самому неловко, и всё, что ему остаётся делать — это «выключить» свою адекватность алкоголем и больше не задумываться о том, как это всё выглядит со стороны. Из-за прикрытых глаз он даже не сразу замечает, как по окоченевшему в момент лицу Юнги стекает первая горячая слеза. — Юнги, прости, пожалуйста… Чонгук чувствует, как чужое тело нервно трясется; возбуждение исчезает словно по щелчку пальцев, и всё, что остается, это только вина за своё поведение и непонимание такой бурной реакции. «Можно же было сказать просто «нет»… Оттолкнуть, ударить, всё что угодно… Тогда почему ты?.. Почему, блять?!» — круговорот мыслей, прокручивающийся в одурманенной алкоголем чоновской голове сводит его с ума ни разу не меньше, чем стекающие по юновским щекам слёзы и дрожащие вместе со всем остальным миновским телом губы. — Юнги, я ничего не сделаю против твоей воли… — Чонгук уже сто раз пожалел о том, что вообще попытался это сделать; сделать тогда, когда даже не было намеков на то, что это может быть взаимно. — Поверь мне, пожалуйста, я не трону тебя, если ты этого не хочешь. Я не сделаю ничего, если ты не хочешь. Ещё раз — если ты не хочешь, я не трону. Услышь меня, пожалуйста! — Нет… — Юнги очень хочет хотя бы сказать что-то внятное, но оказывается будто парализован; лишь чувствует, как солёные слезы, над которыми контроль потерян окончательно, только и делают, что ливнем стекают вниз.

Ужасно.

— Я понял, что не должен был этого делать. Просто… вся эта атмосфера и ты… Извини, правда… Я… Правда… Я… Вместо многоточий — прерванное чоновское дыхание и шок, вызванный трясущимся, будто подключенным к электрошокеру, Юнги; эти пустые и одновременно пропитанные страхом глаза, бьющиеся в судорожной истерике губы, всхлипы и снова и снова вытекающие из уголков глаз слёзы… Кажется, Юнги так много хочет сказать, но банально не может. Полное отсутствие контроля над собственным телом. — Я не трону тебя против твоей воли, потому что уважаю тебя и твой выбор. И не позволю это сделать ещё кому-то, слышишь меня? Я буду рядом, если ты этого захочешь. И буду далеко, но буду стараться помогать, если того потребует ситуация, если ты не захочешь меня больше видеть в своём окружении. Я повторяю: Я. Не. Причиню. Вреда. Чонгук делает эмоциональные взмахи руками, пытаясь сконцетрировать миновское внимание на себе; собрать его настолько, насколько только можно, чтобы стало возможным донести хотя бы эту простую мысль. Может, это могло бы его успокоить. Чонгук боится дотронуться, поэтому уже даже не держит Юна за запястье; страшится вызвать ещё бóльшую истерику своей тактильностью и неистовым желанием обнять и прижать к себе, потому что даже не представляет, будет ли это вообще успокоением в такой ситуации. … Проходит буквально секунда до того, как Чонгук бросается вниз с вытянутыми руками, чтобы схватить Юнги в последнюю секунду до того, как его затылок соприкоснулся бы с полом. Мин всё ещё прерывисто дышит, лёжа на руках сидевшего на коленях Чонгука, но уже, по крайней мере, не дрожит; губы приняли спокойное положение, оставшись сухими блёклыми линиями на побледневшем, мокром от слёз лице. Чонгук понимает только одно — истерика закончилась полной отключкой организма, который не смог этого выдержать.

***

На улице уже глубокая ночь, сопровождающаяся мелодией разбивающихся о крышу и подоконник капель дождя; буря стихла, оставив после себя лишь напоминание о своём присутствии в виде грустной мороси за окном. Чонгук же сидит с горячим чаем возле постели Юнги, наблюдая за тем, как периодически его расслабленное лицо приобретает гримасу боли и отвращения, как иногда, за последние три часа уже два раза, он буквально кричит сквозь сон «Нет, пожалуйста, не надо!». И этот крик настолько сильно проплакан-пропитан отчаянием и мольбой, что Чонгук только кусает нижнюю губу и с тяжелым вздохом поднимает вверх лицо, чтобы не дать слезам скатиться по щекам; ибо он, кажется, уже всё понял.

И от этого становится только хуже.

Отвратительно от самого себя, хочется уйти и больше никогда не появляться у Юнги на глазах; есть непреодолимое желание наказать самого себя, или даже дать такую возможность Юнги, если тому это будет нужно-важно. Пока Юнги пытается договориться со своими страхами, Чонгук старается сделать то же самое со своей простуженной совестью и горьким, оставшимся осадком на задней стенке глотки, чувством вины. — Душевные терзания — оставлю на потом, сейчас надо просто сделать то, что нужно, чтобы с тобой ничего не случилось, — Чонгук шепчет это, слабо дотрагиваясь до уголка одеяла, что укрывает вырубившегося от переизбытка чувств Юна. — Я и сам не понял, когда это произошло, и искренне отрицал любые мысли о том, что ты — не просто дружеская увлеченность. Друзей же не хотят поцеловать? Ведь так? Чонгук тяжело вздыхает, зная, что всё это выглядит наверняка очень смешно со стороны, но, как бы там ни было, так хотелось сказать это всё вслух.; он знает — есть разница: «сказать вслух и быть услышанным» и «просто сказать вслух».

И всё, что он мог себе позволить в этой ситуации было только «просто».

— Я, правда, этого хотел, хоть где-то и подозревал, что могу этим всё сломать. Но… Знаешь, мне так хотелось просто почувствовать себя нужным тебе, ощутить хотя бы какое-то тепло с твоей стороны. На лице Юнги вновь кистями тревожности рисуются гримасы, и Чонгук аккуратно, боясь вновь обжечь и обжечься, боязливо касается миновской руки; и на удивление — морщинки расправляются, не оставляя даже следа. — Я слишком рано решил, что могу претендовать на что-то большее, чем просто разговоры и редкие непустые взгляды с твоей стороны. Я чёртов эгоист, Юнги… И если ты всё-таки оставишь меня рядом, я изменюсь. Я пытался убедить себя, что мне важнее твои чувства, но по итогу моя идиотская натура победила. Лёгкий истерический смешок, выпущенный в тёмную реальность неуслышанных признаний. — Я никогда так раньше не влипал, потому что чувства к другим людям до этого — всегда были для меня чем-то определенным, но здесь — я не хотел этого признавать. У меня нет объяснений, почему ты мне нравишься — нравишься просто так, я не знаю, что конкретно мне в тебе нравится — потому что по ощущениям просто нравится всё, хоть и с точки зрения адекватности я могу отметить и плюсы, и минусы, и я уверен, что и того и другого в тебе куда больше, чем я знаю на данный момент, но, блять… Это просто вот так, и пока никак иначе.

***

Юнги с трудом открывает глаза, радуясь лишь тому, что встречает его не рассвет, а всё ещё светившая своим белым светом за окном луна. Во рту странная сухость и привкус чего-то мерзкого, лицо буквально горит, словно в лихорадке, а тело напоминает растаявший пластилин. Голова настолько тяжелая, что кажется, будто открутится и упадёт на пол, стоит только подняться с подушки. Моменты, пережитые несколько часов назад, вновь всплывают перед глазами, но на удивление уже не вызывают настолько животный страх и запуск сердца в режиме «аллегро». Резерв эмоций, который был создан для переживания этой истории, на сегодня уже оказывается исчерпанным до последней капли.

Юнги не может правильно описать всё то, что происходит внутри, но это похоже на: «я чувствую всё и ничего одновременно».

И только сейчас Мин замечает заснувшего в сидячем положении рядом с его кроватью Чонгука, что в спасительном жесте сжимает край сползшего вниз одеяла, будто тот может его удержать. Чон Чонгук вызывает смешанные эмоции, хоть теперь и становится немного понятным; все те импульсивные действия и неловкости, резко берущаяся, при этом непонятно откуда, решительность — всё это лишь проявление тех чувств, что сложились этим вечером на его губах окончательно. Правда, эта новость становится ещё более отягощающим моментом, потому что Мин Юнги пока не знает, как относится к этому. Потому что на большее, наверное, вообще вряд ли бы когда-нибудь решится; страх хоть какой-либо близости — это то, с чем ему пришлось жить последние несколько лет.

Он и представить не мог, что всё обернется именно так.

И тем более вообще не ожидал, что злосчастное прошлое всплывёт на поверхность именно сейчас и именно таким способом. «Я тебе действительно нравлюсь?» — Юнги застывает в сидячем положении, не решаясь даже приблизиться к спящему Чонгуку. «Чем я могу нравиться?» На секунду вспоминается запах алкоголя из чужого полуоткрытого рта и горячее, будто порванное, дыхание… Но, к сожалению, это лишь заставляет зажмуриться и резким отрицательным кивком из стороны в сторону попытаться откинуть мерзкие воспоминания. Воспоминания о том дне.

«Мам, пап, я опять проебался…»

Юнги хочется верить в искренность чужих поступков и чувств, и так не хочется делать Чонгуку больно; потому что он знает какого это — быть преданным и отвергнутым, особенно, если ты делал всё для того, чтобы стать к кому-то ближе и до последнего надеялся на то, что то самое «всё» было не зря. Мин не хочет быть для Чона скорбным «зря», но… Он также не может лгать самому себе и тем более делать что-то против своей воли лишь для того, чтобы угодить кому-то и не разбить чужое сердце.

Чонгуковское спокойствие — это то, в чём Юнги нуждается.

Теперь он понимает это достаточно чётко; достаточно для того, чтобы не сбегать сейчас от ситуации и самого себя, а смотреть в упор своему спокойному страху в лицо и вспоминать «я не сделаю ничего без твоего согласия», что течёт по мыслительному потоку лепестками сакуры. — И зачем ты так? Неужели обязательно было влюбляться вот в это?.. Юн хочет убедить себя, что Чонгуку обязательно будет хорошо, но только не с ним; потому что человек, который не научился жить с собственными тараканами, вряд ли сможет разделить хоть что-то положительное с другими. — Необязательно, но так получилось… Чонгук приоткрывает глаза и нервно хмыкает, не зная, какую модель поведения стоит выбрать в этот раз; хотя ничего, кроме собственного «я» уже не приходит на ум. — Ты… Не спал! — Спал, но проснулся из-за твоих слов, — Чонгук улыбается, надеясь, что Юнги же не последовал его примеру и не услышал ничего, что Гук, ещё окончательно не протрезвев, наговорил здесь, сокрушая воздух собственными крамольными переживаниями. — Прости, если это не входило в твои планы. И вообще… Прости. — За что? — Юнги так вытоптан до глубоких ям в сердце, что эти самые выбоины заполняются каким-то непонятными чувствами, расшифровку которым дать пока невозможно; это явно не то, чего бы от него хотел услышать Чон Чонгук. Наверное, это просто банальное непонимание и стыд за собственную слабость; и… Благодарность за доброту, чем бы она ни была обусловлена. — Прости за то, что полез так внезапно, хотя и так было понятно, что нет даже одного процента на то, что ты ответишь мне. И прости за то, что был так резок и довёл до такого состояния. Но тут… Я просто не знал, что тебе пришлось пережить… такое… — Я не могу тебя простить… Потому что и обижаться не на что. Ты спросил меня, и не услышав никакого ответа, остановился. Помог мне. — Да… Но… — Но твои чувства — это всё ещё только твоя проблема, — Юнги и самому становится больно от брошенных в сторону Чонгука слов, но при этом совершенно не хочется давать ложных надежд; потому что Юн не знает, сможет ли он когда-то довериться (именно — довериться, а не влюбиться и полюбить). — Ты сам понимаешь, я надеюсь. — Да, прости. — Что-то внутри разрушается словно по щелчку пальцев. — А насчёт этой ситуации — забудь. И не вздумай кому-то спиздануть. Честно, не поленюсь отсидеть за это говно, если такое случится. — Если захочешь этим поделиться… — Не захочу, не беспокойся. — Юнги, я просто хочу сказать, что понимаю, что мои чувства — это всё ещё только моя проблема, но если есть возможность хотя бы просто… — Чонгук замирает на мгновение, пытаясь сглотнуть горькие слёзы вместе со слюной; так не хочется делать этого сейчас — не хочется плакать и вызывать жалость, ибо Чон Чонгук и так уже сам для себя максимально жалкий. — Просто общаться, то я буду рад. — Какой в этом смысл? Лишний раз делать самому себе больно? Это уже что-то патологическое. Юнги запускает защитный механизм — сарказм, потому что чувствует — Чонгук, несмотря на все преграды, вновь максимально близко; но не в физическом плане. — Может, я узнаю тебя получше, и просто пойму, что ты не тот человек. — Знаешь, звучит как-то очень тупо. Хотя тебе под образ, конечно, подходит, но всё же… Хоть немного думай. — Может и так, но так будет легче. — Не будет. — Я не знаю, что сказать… — Знаешь, делай, как знаешь.

Юнги устал уговаривать Чонгука. И устал уговаривать себя. В одном и том же.

— Можно тебя обнять? — Можн-… Юнги и сам не замечает, как отвечает на автомате, но исправиться уже просто не успевает: чужие большие подкаченные руки обнимают его сжавшееся от неожиданности тело. «Да блять… Эта твоя чувственность и искренность наедине… Честно, сводит с ума» — последнее предложение Юнги даже в своих мыслях произносит шёпотом. Чонгук тихо, скрываясь от чужих глаз, сбрасывает назойливую слезинку с уголка глаз. В действиях этих нет логики — Чон и сам знает, — но остановиться уже не может.

Хочется довольствоваться хотя бы малым. Хоть чем-то.

Может, для Ким Намджуна это «синдром спасателя», для Юнги — пустая трата сил и времени; но для Чонгука это лишь «просто родное», и он не знает, почему такие эмоции так сложно описать и передать людям, сколько бы он не пытался.