у ненависти выходной.

Намджуну сегодня явно не здоровится: либо внезапно нахлынувшие проблемы со зрением, либо с адекватностью восприятия происходящего. Как-то иначе объяснить наличие сидящего рядом с его другом недовольного, но при этом смиренно принявшего свою позицию Мин Юнги, Ким пока что не может. «Не думал, что дружбу заводят именно таким способом», — официант бросает полный недоумения взгляд в сторону обернувшегося к нему Чона и разводит руками, расставляя акцент ещё одним вопросительным жестом. Чонгук что-то шепчет, но из-за расстояния и давно уже не стопроцентного зрения Намджун не может уловить ни звуков произнесенных на минимальной громкости слов, ни движения губ, возможно, ставших бы ответом на поставленный им вопрос. Мобильник Кима вибрирует в кармане шорт, давая понять — сейчас что-то, может, и не всё, но прояснится. От кого: типа начальник Чон «Потом объясню, окей?» Кому: типа начальник Чон «Сейчас не судьба?» От кого: типа начальник Чон «Можешь просто сесть рядом, вперёд или назад, если тебя так всё это волнует, а все полноценные объяснения — потом. Только, пожалуйста, без идиотизма» Кому: типа начальник Чон «Ты сам это предложил))) Возврат компания «Ваш лучший друг Ким Намджун» уже не оформит» … Юнги смиряет взглядом оказавшееся напротив лицо Ким Намджуна, одним своим видом давая понять — он явно не в настроении, чтобы терпеть привычные официанту выходки; «Твоего дружка мне и так с головой хватает. Выйду из этого автобуса, когда приедем — сяду за руль и перееду вас обоих. Даже в тюрьме не раскаюсь, лучший саундтрек — хруст ваших сломавшихся костей». — Что, уже устраиваете романтическое путешествие? Медовый месяц начался? Кимовские слова пропитаны новоиспеченной дозой мерзкого сарказма, цель которого, как правило, в присутствии Мина одна — довести того хоть до какой-нибудь эмоции (будь то гнев, раздражение, злость или даже всё вместе — неважно), ведь, чтобы он ни говорил и ни обещал тогда, в пьяном угаре, бесит всё равно. Бесит до зажеванных изнутри щёк, до тяжелый вздохов в попытке вытравить из тела завладевшее им раздражение. Намджун не признается никогда, но этого и не требуется — все его фразы и действия и так кричат «я ревную». Ревнует, потому что не хочет разделять сотканный на общих интересах дружеский, уже в принципе ставший братским, тандем с кем-то ещё. Тем более, с таким несуразным, не вписывающимся в его картину мира, Мин Юнги. — Да, путешествуем. Вы тоже, с Мино́й свадьбу празднуете? — Чонгук по-идиотски и наигранно хихикает, параллельно подмигивая расположившейся на спинке кресла намджуновской руке. — Это что ещё за намёки, Чон Чонгук? — Какие ещё намёки? Примите мои искренние поздравления! Чонгук знает, что Намджун не обидится, прекрасно понимает, что, скорее, сгенерирует что-то ещё более едкое в ответ; так было и будет, начиная с тех пор, когда границы дружбы рассеялись, приведя эти отношения к статусу «названные братья». Когда в разговорах переплетаются советы, забота, задушевные — пьяные или нет (уже неважно) — беседы и нацеленные исключительно на токсичность подъёбки, тогда мы говорим о братской крепкой любви. — Даже не знал, что мой друг стал таким взрослым… — Гук тянется к намовской руке и мягко касается чужого запястья, проводя большими пальцами то вверх, то вниз; имитирует самые нежные, на которые он только способен, поглаживания, — Спасибо, дорогая, что вошла в наш семейный круг. Позаботься о нём, а мы со своей стороны обещаем — никогда не оставим тебя в беде и со всем поможем: и с родами, и с врачами, и с детишками… Если, конечно, отскребём их от одеяла. Юнги молча достаёт наушники из переднего маленького кармана расположившегося на коленях рюкзака, не решаясь больше насиловать свои уши не проходящим фильтрацию дружеским бредом; у него совершенно другое понятие юмора — он так думает, — хотя и сам еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, когда из чонгуковского рта вырывается искупанное в сарказме «отскребём их от одеяла». — Мин Юнги, тебе что, совсем с нами не интересно? Намджун с трудом, но всё-таки перекидывается через спинку расположившегося спереди Мина кресла, ощущая, как мягко-твёрдая верхушка впивается в верхнюю часть живота. Это неаккуратное движение на секунду заставляет Джуна замереть и перестать дышать от внезапно разлившейся в этой области тупой ноющей боли. Его руки неаккуратно, чуть ли не роняя мелкую, скользящую по потным пальцам, вещь, вырывают наушник из юновских ушей; таким образом оповещая — поездка не будет сладкой и спокойной. В мгновение: раз — молниеносной поднятый убийственный взгляд исподлобья, два — сдутая со лба порывом воздуха чёлка, три — Юнги тяжело вздыхает и наконец открывает рот, не найдя больше сил на то, чтобы сохранять молчание. — Отдай. Наушник. Немедленно. Юнги протягивает вперёд руку, надеясь, что это цирковое представление как-нибудь всё-таки ограничится одним неудачным номером; и, осознав свой провал, отсядет куда-нибудь подальше. — Тебе что, так тяжело поговорить с нами? — Да, тяжело, представь себе, — Юнги всё ещё держит руку навесу, уже не надеясь на то, что в скором времени ощутит в ней свой пластиковый, всё ещё проигрывающий даже на расстоянии песню, наушник. — Ты вернёшь или будем играть по твоим идиотским правилам? — Намджун, — Чонгук тяжело вздыхает, понимая, что их взаимодействие в очередной раз не закончится ничем хорошим; да, он до последнего не верил, что они смогут просто вот так взять и подружиться или хотя бы перестать цеплять друг друга, но совершенно не представлял, что после данного обещания Намджуну всё равно придёт в голову настолько откровенно провоцировать. — Верни наушник. Хватит дурачиться. Хочешь подоставать кого-то — я готов. — Нет, так не пойдёт. Мы же всё-таки здесь строим дружеские отношения в коллективе. Почему все должны, а твой любимчик нет? — Ким, мы в дороге, сейчас раннее утро, многие устали и просто хотят отдохнуть. Посмотри, — Чонгук проводит рукой в воздухе, чертя невидимую окружность вокруг себя: за расположившимися креслами много кто уже подложил надувной подголовник, включив в наушниках музыку или скаченный заранее подкаст, прикрыл глаза, наслаждаясь добавленными к ночному сну минутами. — Много кто спит, слушает музыку, смотрит какой-то фильм… Ну, или хотя бы пытается делать вид, что смотрит, а не спит. Почему до них не докапываешься? — Ну, наверное, потому что, они не сидят рядом с тобой… Вот пытаясь узнать нашего нового друга поближе. — Мне пересесть? — Юнги приближает своё лицо к намджуновскому; и весь его вид сейчас излучает направленную на Кима агрессию: напряженная, будто согнутая, готовая в любую секунду разогнуться с характерным звуком, металлическая струна; скрещенные на груди в непринятии происходящего руки; стиснутые зубы. — Так я с радостью. Можешь обжиматься со своим другом, сколько тебе влезет. Если тебе интересно, то это не я бежал к нему на коленочки, только бы побыть рядом, а он — он этого захотел. Если есть какие-то претензии, то разбирайся с ним, осознал? — Да это же ты с утра пораньше решил заниматься рукопашным боем, а не я… — Я могу и продолжить, хочешь? Юнги упирается лбом в лоб Намджуна; и со стороны Чонгук может заключить — «Сцепившиеся, не поделившие зеленую поляну, бараны, не иначе». — Так, давайте мы все успокоимся, — Чонгук набирает в лёгкие побольше воздуха в тщетной попытке не взбеситься самому; чтобы резким движением не развернуть уже чуть ли не перевалившегося к ним на кресла Намджуна, — и просто поедем дальше, хорошо? — Так я абсолютно спокоен. Своему любимому другу лучше успокоительное выдай, а то буйный дохера. — Что, Юнги, нравится, когда другие смотрят на твою мразотную натуру? — А когда на твою? Нравится? Дорожная выбоина, в которую попадает колесо везущего их автобуса, даёт толчок не только для резкого пробуждения дремлющих до этого в наушниках пассажиров, но и для разгоревшейся теперь окончательно драки: Юнги, сам того не ожидая, под действием возникших извне сил со всей мощи впечатывается в чужой лоб. И это не остаётся проигнорированным: Намджун размашистым движением хватает Юнги за разбросанные на затылке волосы, оттягивая вниз со всей, бушующей в нём, злостью; злостью, что мешается с непониманием, почему такие люди, как этот придурок Мин Юнги вообще существуют, и тем более — почему они вообще кого-то интересуют. «Жил бы себе тихо и мирно в сторонке и не лез куда не просят, сейчас бы не шипел от боли…» — Ким обвиняет не того. Потому что не хочет принимать и понимать, что Чон Чонгук сделал этот выбор сам.

Ревность — ужасное и эгоистичное чувство.

Намджун знает, и именно поэтому предпочитает давать этому какое угодно название или не давать вовсе, только бы не признавать истину. — Ким, блять! — Чонгук вцепляется в намджуновскую руку, чувствуя, как та плотно засела в переплетении пальцев и локонов юновских волос. — Какого хрена ты творишь?! — Хватит! Что вы тут устроили?! — девушка, сидящая с правой стороны, снимает наушники и чуть ли не визжит от удивления. — Это уже переходит все границы, в конце концов — это просто низко! Прекратите, иначе я сообщу водителю! — Для Мин Юнги низко — это стиль жизни! Намджуну на это всё равно, и Юнги уже тоже. — Завались ты… — Юнги шипит, напоминая сломанные наушники; слова с трудом протискиваются сквозь сжатые зубы и еле-еле генерируются на фоне разлившейся ноющей боли в затылке. Мин цепляется в ответную, сам даже не понимая, откуда в руках появляется столько силы; силы, что взрощена на злобе и выкручена до значения «максимум» на фоне захватившего его целиком бешенства. Намджун с так любезно предоставленной помощью Юна перекидывается вперёд, за спинку своего кресла, уже окончательно, сгибается пополам и оказывается в совершенно беззащитном положении, наконец выпуская из пальцев рук завиток миновских волос. Он сдавленно дышит, пытаясь набрать в лёгкие побольше воздуха, чтобы окончательно не задохнуться и от вдавившейся в его нижнюю, граничащую с пахом, часть живота спинки кресла, и раздражения, что появляется на горизонте вместе с держащем его сейчас за воротник Мин Юнги. Автобус же в этот момент плавно тормозит на обочине. «Внимание!!! Говорит водитель автобуса! Просьба всем покинуть автобус! Когда пассажиры решат свои вопросы, успокоятся и будут готовы продолжить поездку, мы тронемся дальше!» — рация завершает свою работу характерным звуком с просочившимися в динамики помехами. Чонгук осматривается по сторонам, замечая обращенные на них вопросительные взгляды. Нет, никому не интересно состояние этих двоих — лишь причина, по которой всё это началось и зашло так далеко. «Сплетники…» — Гук кладёт ладонь на вздымающееся вместе с грудью миновское надплечье, но та в момент оказывается скинутой резким движением Юнги. — Отвали! — Юнги с трудом протискивается через опрокинутого в проем между креслами Намджуна. Юновские волосы растрепанные, слегка взмокшие у корней и блестящие на свету, а на лице в это время — ярко-пурпурными пятнами выступает усталость и ненависть. Проходя дальше, к выходу, Юнги замечает буквально раздавленный чужими ногами наушник, песни в которой уже точно вряд ли когда-то заиграют снова. Он, этот самый наушник, как знак закончившегося непонятно для кого победой, а для кого — поражением, боя, валяется на кресле Ким Намджуна. Чонгуку на физическом и эмоциональном уровне больно от всей этой ситуации, хочется также схватить самого себя за волосы и выдрать каждый локон; зажать Юна в крепкие объятия и никогда больше не выпускать, а лишь успокаивающе гладить по голове — там, где только недавно были вцеплены чужие, одолённые агрессией, руки. С одной стороны — близкий, ставший уже родным, друг, с прожитыми, теплящимися в душе и собранными за столько лет, воспоминаниями, а с другой — тот самый Мин Юнги, который?.. Который?.. Что? Что-то. Что-то важное.

***

Юнги более-менее успокаивает своё бешено бьющееся, будто подключенное к киловатному электрогенератору, сердце только к окончанию заселения в отель. Закрытая за ним на замок дверь душевой, включенная в кране раковины вода, с шумом утекающая в трубы, и первая слеза, стыдливо выползшая в уголок глаза. «Я устал…» — даже в голове эта фраза, адресованная самому себе, звучит блекло и измученно. Напоминает выцвевший от времени и солнечного света рисунок, давно утративший смысл: папа, мама, сестра, он — все крепко держатся своими уродливо нарисованными чёрными ручками-палочками и улыбаются. Но делают это только здесь — на этом потрёпанном листке, что больше не имеет ничего общего с реальностью.

Для Юнги это ощущается именно так.

Хочется только приложиться головой об холодную кафельную стену, сползти вниз, подобно распрысканным из душа каплям, и остаться в одиночестве навсегда. В нём — в одиночестве — банально комфортно: в нём не надо защищаться и ждать, что возле ног окажется стиснутая пеньковая верёвка; в нём не надо срываться и бросаться на людей, что снова и снова переходят все дозволенные границы. Мин Юнги делает это только с одной целью — отстоять честь (или хотя бы то, что от неё осталось) любым способом. «Я же не жалок, мам?» — в отражении — стекающие по раскрасневшимся щекам слёзы; и Мин, из последних сил пытающийся затормозить их хотя бы на секунду. «Скажи мне, пожалуйста, почему… Почему им кажется, что можно поступать так? Почему тебя нет рядом? Я всего лишь…» — он сглатывает горькую боль вместе с очередным бесполезным «почему»; прикрывает глаза и тяжело выдыхает, зная, что, чтобы ни случилось — надо продолжать шагать дальше: даже если в зыбучих песках, даже если в болотной трясине, даже если в грязи ложных обвинений и насмешек, даже если в общественном неодобрении и непонимании. Непонимании, возникшем лишь оттого, что никто никогда и не хотел ничего понимать.

«Я всего лишь… Всего лишь хочу жить дальше…»

Руки тянутся к леденящей кожу струе, набирая в ладони как можно больше воды. — Юнги?! Мин замирает, слыша чоновский голос за дверью; и даже сквозь шум бурлящей из крана воды собственное имя звучит как разрывающиеся возле уха снаряды. «Мам, почему опять он?.. Ты же там… Ты же знаешь! Должна знать! Дай хотя бы подсказку, почему? Мам? Пап? Это уже похоже на самое натуральное преследование и доведение до самоубийства!» — Юнги, ты же там? Я знаю. — Тогда нахуя спрашиваешь, если знаешь?! — Юнги быстро орошает лицо собранной в ладонях водой и резким движением закрывает кран. Но звук не прекращается, ведь вместо льющейся вниз струи теперь шумит заведённое, как генератор, сердце. Каждый удар болезненно раздаётся в висках. У Мин Юнги аллергия, выработанная постоянной сенсибилизацией при контакте с Чон Чонгуком и его лучшим дружком — Ким Намджуном; реакции — системные, последствия — уже, кажется, смертельные.

Невозможно.

— Ты скоро выйдешь? — Нет! «Я вообще отсюда сегодня такими темпами не выйду!» — Юнги шмыгает носом, утирая остатки невысохших на лице капель вперемешку с солёными слезами. — Хорошо… Ты просто очень быстро ушёл, и я не успел сказать, что… У Чонгука внутри комок грязных чувств, сотканных из автобусного происшествия, серьезного разговора с Ким Намджуном, который, кажется, ни на что в этот раз не повлиял, и осознания того, что Мин Юнги вновь, покорно склонив голову и доверившись хотя бы на одну сотую процента, получил едкую дозу предательской пощечины. — Не успел сказать, что мы на эти сутки соседи, — сердце Юнги пропускает удар, — и ещё, что твои наушники… — Я знаю, что с моим наушником. Спасибо, что потрудился сообщить. Если это всё — можешь быть свободен! «Да, я знаю, что ты в курсе… Если бы не был в курсе, не ехал бы в одном наушнике, делая вид, что ничего не произошло. И сейчас — ты снова делаешь вид, будто всё нормально…» — Чонгук хочет постучать в дверь, где-то в глубине души питая тщетную надежду на то, что та всё-таки откроется; но замирает за миллиметр до того, как дотронуться уже свёрнутыми в кулак пальцами до деревянной поверхности. Чувство вины заглушило былые, собранные до этой поездки по всем углам своего характера, уверенность и смелость. — Я… Ладно, в общем, когда будешь готов — спускайся вниз, там уже много кто есть. Будем готовить овощи и мясо на мангале. — Хорошо. Юнги бросает это «хорошо» лишь для того, чтобы от него поскорее отвязались; он уже и так зажат этими тисками со всех сторон. Петля из обиды и чужого отвратительного отношения красуется на шее. Хватит. Чонгук уже собирается покидать комнату, оставляя кейс со своими наушниками на прикроватной тумбочке Юнги, дабы хоть как-то скрасить его нахождение тут, когда слышит ошарашивающий треск.

«Пожалуйста, хватит»

«Пожалуйста, хватит»

«Пожалуйста, хватит» — вышито слезами и запятнано каплями стекающей по запястьям крови Юнги.

Бледное отражение юновского лица в неровных зеркальных осколках.

— Юнги! Открой дверь немедленно!

***

— Придется платить за сломанный замок… — Юнги шепчет, понимая, что и за разбитое им зеркало платить придётся тоже. — Не волнуйся по этому поводу, заплачу. Чонгук говорит об этом так, что волноваться дальше, и правда, уже не получается; так легко, будто в этом нет совершенно никакой проблемы. Так просто, что Мину впервые за это время действительно становится легко на душе. Это похоже на чистую уютную комнату, на прохладные и выглаженные простыни на удобной кровати, на горячий расслабляющий душ после трудного рабочего дня, на момент засыпания без лишних, кружащих голову, мыслей, на раннее пробуждение без будильника… Для Юнги. Для Чон Чонгука же это похоже на впервые искренне, мягко и боязливо улыбающегося ему Мина. Мин Юнги напоминает виляющего хвостом щенка; щенка, который, несмотря ни на что, всё равно боится подойти ближе — потому что уже не знает, что будет дальше — ласка или звонкий удар. Официант сам заматывает себе руки найденными в аптечке бинтами, не позволив оказать ему больше уже имеющейся помощи; аккуратно, иногда шипя от будто зудящей и щиплющей в области порезов боли, водит сетчатые белые ленты круговыми движениями. Они сидят на одноместной кровати, напротив друг друга, и впервые за всё это время, начиная с первого дня знакомства, просто-спокойно громко молчат.

Чонгук — это спокойствие. Для Юнги. Сейчас.

Тогда, когда казалось, что тревожность в очередной раз доведёт его до страха смерти, не даст дышать и скрутит, выжимая последние жизненные соки, Чон пришёл, крепко обвил запястье своими пальцами-браслетами и просто, будто ничего не случилось, сказал: «всё хорошо, не волнуйся, я рядом, мы разберёмся с этим, в этом ничего страшного нет».

Чонгук — это спокойствие. Для Юнги. Сейчас.

И это так странно, что Юнги совершенно даже не хочет думать об этом; он разберется — обязательно, — но уже как-нибудь потом. — Извини меня за Намджуна… И извини за то, что я ничего не сделал. Юнги только согласно кивает, не зная, что стоило бы ему ответить на эти слова.

Действительно ли Чонгуку жаль?

Мин не знает.

Но, смотря на виноватое, обращенное его взору лицо, поджатые бледно-розовые губы и будто создавшуюся вокруг Чона невидимую ауру сожаления, Юну почему-то искренне хочется в это верить. — Он просто ревнует меня к тебе. Поэтому так себя ведёт. — Чонгук вздыхает, пытаясь сфокусироваться на бинтах, снова и снова ложащихся новых слоем на чужую кожу; только бы не смотреть на находящееся почти в интимной близости к нему миновское лицо. — Это не оправдание для него, но хотя бы объяснение. Я уже поговорил с ним, но не знаю, к чему это приведёт… Я, честно, не хочу, чтобы это продолжалось дальше. Если честно, в этом всём вы очень похожи с ним. — И что ты мне предлагаешь с этим делать? — Я не допущу подобного снова. Юнги усмехается, не веря в произнесенное Чонгуком обещание. Чонгук для Юнги ранее — странный феномен: порывистый, словно ветер, и такой же впору непредсказуемый. Гук делает какие-то вещи, не давая никаких объяснений; говорит что-то, не заботясь о том, как это воспримут. То находит в себе стойкость и жесткость, то будто пускает всё на самотек, уходя в тень. Только Юнги не знает, что Чонгук так делает только по отношению к нему; потому что не знает, как будет лучше и комфортнее, не знает, как быть мягче и при этом быть рядом, когда в его грудную клетку буквально упираются вытянутыми со всей силами ногами и пытаются оттолкнуть. И именно поэтому он кажется таким никаким. Будто личность, сшитая из лоскутов разных старых лохмотьев, написанная разными авторами и отрывками совершенно разных поэм. Чонгук искренне хочет наметить одну маршрутную линию, но каждый чёртов раз попадает в аварию и улетает в ближайший, заросший крапивой, кювет; пытается держать примерно одинаковую скорость, но Юнги буквально сам каждый раз жмёт то на «тормоз», то на «газ», вынуждая Гука приложиться головой об крепко схваченный руль. — Я хотел спросить… Чонгук щипает уже покрасневшую от таких действий кожу ног, даже периодически вырывает волосы с голеней; и всё для того, чтобы заглушить страх и неловкость, засевшие в гипогастрии и грудной клетке. Невыносимо крутит живот. Прямо как в детстве перед важной контрольной. — Спрашивай, раз хотел. — Может, попробуем?.. Дыхания не хватает; хотя на самом деле не хватает смелости, чтобы произнести задуманное вслух. — Попробуем что? Вместе скинуться на зеркало и дверной замок в ванной? — Юнги заканчивает бинтовать руку, как и заканчивает поддаваться опьяняющему спокойствию Чонгука.

Потому что тот уже и сам перестал его сохранять.

— Ну… Нормально общаться? — И зачем тебе это? — Если бы я знал, то ответил бы. — Посмотрим. Юнги протягивает Чонгуку ножницы одной рукой, а другую вытягивает перед ним, как бы намекая «помоги». Чон с удовольствием помогает, сначала отрезая сетчатую ткань, а затем аккуратно завязывает узел. И когда он поднимает глаза, отрываясь от замотанной в несколько слоёв бледной руки, то встречает обращенный к нему непустой взгляд. — Всё… — Угу. Вместо «спасибо».