Предназначенные звёздами

      Есть такое место, где звёзды падают на землю, и приземляются они не камнями и не огнём.       В реальном мире то, что мы называем падающими звёздами — это просто пыль, куски камня и льда, которые пробивают орбиту и проносятся сквозь невыносимый жар атмосферы. В реальном мире падающие звёзды — это совсем уже не звёзды, а просто осколки чего-то, проделавшего долгий путь через вселенную, только чтобы найти свой конец в пламени и дыме. В реальном мире падающими звёздами мы называем глупое, неживое, неразумное и холодное.       Конечно, «реальный мир» здесь — слово не совсем правильное.       Существует множество миров, каждый из которых столь же настоящий, сколь и другой, и в каждом из них своя природа реальности. Есть мир, где деревья ходят и камни разговаривают. В другом существует лишь двенадцать душ, и всем разумным существам приходится ими делиться. В третьем же мире каждый человек является маленькой частичкой большого целого.       Есть такое место, где звёзды падают на землю, и чаще всего приземляются они не камнями и не огнём.       Некоторые миры ближе, чем другие; они просвечивают через ткань космоса, вселенные существуют бок о бок, словно на рисунках Эшера. Каждый мир независим и обособлен, держится внутри эдакой скорлупы, нерушимого пузыря — тонкого, полупрозрачного и непересекаемого. Но бывает, что миры находятся друг к другу так близко, что в некоторых точках стены между ними истончаются, в них образуются потёртости и прорехи.       Есть такое место, где звёзды падают на землю. В реальном мире падающие звёзды — это не более, чем камень, лёд и пыль; они глупые и неживые, неразумные и холодные. Однако все миры одинаково реальны, а некоторые расположены настолько близко друг к другу, что барьер между ними становится слабый, тонкий и испещрённый трещинами.       Есть такое место, где звёзды падают на землю. И грань между этим миром и нашим тонкая и хрупкая, как бумага.       Мир холодный, мокрый и громкий, земля под ним трясётся («землятресение» — подсказывает тихий голосок в голове, хотя он не понимает значения этого слова), кончики пальцев практически скользят по поверхности, и — боже! — он не может дышать. В лёгких вода (вода ли? Должна быть вода, ведь вся кожа намокла, одежда прилипла к телу, а волосы ко лбу, щекам и шее), и дышать не получается.       Он пытается двинуться, но не выходит, потому что чем-то привязан — тяжёлые верёвки на запястьях давят вниз, удерживая на месте. Он хочет понять, где находится. Холодно (просто леденящий холод), громко (очень громко: незнакомые голоса вокруг кричат и вопят, невозможно разобрать ни слова, их речь искажается и тонет в грохоте), мокро (вода в лёгких, промокшая насквозь одежда), и в голове — пустота. Он помнит падение. Помнит темноту. Помнит вспыхнувшее обжигающее тепло, а потом ничего — совсем ничего до и после этого момента, который здесь и сейчас, наполненный холодом, влагой и шумом.       Руки на его рубашке (рубашке? Он одет в рубашку), пальцы сжимают промокшую ткань, чтобы поднять его с земли (или с пола, потому что поверхность под ладонями по ощущениям похожа на тонкие деревянные доски) и удержать, пока голова бессильно болтается на плечах. Он ужасно слаб, мышцы практически не работают. Едва хватает сил на дыхание. Кожа горит, будто он обжёгся, или словно сильно тёрся о гравий — или же всё вместе, одно за другим. Низкий и хриплый голос что-то кричит. Теперь слова начинают складываться: голос говорит про… убираться отсюда?       Второй голос, перекрикивая ветер, что-то спрашивает — может, что делать, как…       — Сначала надо выбраться из шторма, — кричит голос спереди. — Обыщем труп, когда он высохнет, заберём всё, что можно продать, а остальное бросим в огонь.       Труп?       Труп.       Это он труп.       Осознание творит чудо, на которое не способно было ничто другое, и он кашляет, выплёвывая воду из судорожно сжимающихся в груди лёгких. Ладони дёргаются вверх, чтобы схватить удерживающую его руку слабыми пальцами. Веки разлепляются, хотя кожа, которую избивают сильные капли дождя, протестует.       — Не труп, — хрипит он. Скользит слабыми пальцами по чьей-то влажной коже. — Я жив.       Мир холодный, мокрый и громкий, а теперь ещё в этот список можно добавить, что он тёмный и ужасающий. Земля действительно оказалась чем-то вроде пола — деревянными планками, на сантиметр погруженными в воду. Голос, назвавший его трупом, принадлежал маячившему на фоне шторма бледному лицу с узкими и любопытными глазами, в капюшоне, с мокрой от дождя кожей, порозовевшими от холода щеками и носом. (Ему ведь почудилось, что в момент соприкосновения их кожи вспыхнула искра, так ведь? Точно показалось, иначе и быть не может.)       — Офелиос, — прошипело лицо и уронило его. Он упал, сильно ударившись головой, отчего перед глазами заплясали вспышки света. — Труп, оказывается, и не труп совсем.       — Никто не способен пережить такое падение, — звучит третий голос, мелодичный и осторожный. — Он же тоже из портала появился? Ведь не…       Голова после удара о деревянные половицы тоже болит. Он очень замёрз, промок и устал, но теперь начинает понемногу просыпаться, а по мере того, как холод пробирается внутрь, пронизывая до самых костей, туман в глазах постепенно рассеивается.       — Не труп, — повторяет он пересохшим горлом, приподнимаясь на локтях.       (Как горло может быть настолько пересохшим, когда всё остальное насквозь мокрое? Ведь несколько секунд назад он чуть ли не захлебнулся.)       — Да я уловил, — отвечает лицо с тёмными на фоне почти белой кожи глазами. Опять руки на рубашке, но на этот раз они касаются более нежно, помогают ему сесть. — С какого созвездия ты упал?       Вдруг кружится голова, становится плохо, так что он сгибается почти вдвое.       — Созвездия? Что…       Но вместо слов получается лишь кашлять, из лёгких выталкивается всё больше воды. Или другой жидкости. Она на вкус как дым и озон, а ещё с примесью чего-то резкого и горячего, напоминающего головку спички.       — Я говорю… ладно, забей, — ему по спине несколько раз стучат рукой. — Как тебя зовут, парень?       Мир холодный, мокрый, громкий, тёмный и пугающий, а теперь ещё и непонятный — происходящее сбивает с толку сильнее, чем всё, что получается вспомнить. В основном потому что он не может вспомнить ничего. Помнит падение. Помнит темноту. Вспыхнувшее обжигающее тепло — а потом ничего, ничего и снова ничего.       — Зовут… — еле выдавливает он из себя, схватившись рукой за горло. — Я не…       — Мёртвый портал, — снова звучит второй голос, но на этот раз ближе, где-то за плечом. — Я поражён, что этот паренёк вообще выжил. Не удивительно, что он ничего не помнит.       — Я Юнги, — говорит лицо, которое перед ним. Первый голос. Юнги. Юнги осторожно и с любопытством тянется к нему рукой, своими длинными бледными пальцами, и вытягивает из кармана рубашки кусок бумаги. Аккуратно разворачивает его, наклонившись корпусом, чтобы защитить от дождя. Он быстро осматривает бумажку, потом снова складывает и без лишних церемоний суёт в передний карман своего плаща. — Тут… в удостоверении личности написано, что твоё имя — Пак Чимин. Ты помнишь его? Пак Чимин. Звучит правильно?       Пак Чимин. Имя не звучит ни правильно, ни неправильно. Вообще никакое. Это просто звуки, произнесённые незнакомцем — Юнги — и сказанные его голосом, губами, зубами и языком. (Вообще, сказанное голосом Юнги имя «Пак Чимин» звучит вполне неплохо.)       — Не знаю, — отвечает он, поёжившись. — Так же, как и любое другое.       — Чимин, — говорит Юнги снова, но уже немного отстранённо. Чужая рука поднимается и оборачивается вокруг шеи сзади, касаясь кожи тёплой ладонью. В сравнении с ледяным холодом она оказалась такой горячей, что почти обожгла. — Чимин, ты упал… ты помнишь, откуда упал?       — Там было темно, — бормочет он, откидываясь назад, опускаясь своим весом на руку Юнги. Он поднимает взгляд вверх. Юнги смотрит на него, а где-то в голове голос говорит: «Ты справился». Юнги смотрит на него широкими от страха, растерянности и отчаяния глазами. — И жарко.       — Чимин, ты… Чимин! Чимин, чёрт подери, не отключайся, оставайся со мной…       Он опять падает. Темно. Жарко. Откуда-то издалека слышится голос Юнги.       Оставайся со мной.       Парнишка погас, словно свет, его сознание опять потухло, будто пламя свечи, побеспокоенное сквозняком из приоткрытой двери. Юнги опустил его на палубу и вскочил. В этот момент корабль под ногами покачнулся, поэтому пришлось встать устойчивее, чуть согнув колени.       — Тэ! — позвал он, каким-то чудом умудрившись отвести взгляд от розовощёкого незнакомца на палубе. («Иногда звёзды падают на землю» — прозвучал где-то в сознании далёкий голос, но он даже не смел надеяться.) Юнги вытер лицо от дождевой воды и взглянул в сторону штурвала, с которым боролся его второй помощник, пытаясь удержать корабль ровно даже в такой ветер. — Тэ, можешь вытащить нас отсюда?       Словно по сигналу в громоотвод на главной мачте прилетела гудящая и потрескивающая молния, заставив металл петь, прежде чем заземлилась сама: взорвался оглушительный раскат грома, завихряя низкие чёрные тучи. Корабль застонал и опасно затрещал под ногами. Тэхён повис на штурвале, держась за него изо всех сил, пока стена дождя волной захлёстывала палубу.       — Он не сможет! — закричал первый помощник, крепко держась за штаг одной рукой, а другой убирая ото рта капюшон своего непромокаемого плаща. — Шторм слишком сильный. Мне кажется, даже я не смогу. Слишком темно, вообще ничего не понятно, где там верх…       — Верх, — заорал Юнги в ответ, выплёвывая слова резче, чем нужно, и опускаясь на одно колено рядом со странным пареньком, выпавшим из неба, — это очевидно, чёрт тебя дери. Нам главное вниз не пойти. Скинь для начала четверть балласта, в крайнем случае, если четверти не хватит, то треть, а потом…       — Юнги, мы не можем просто скидывать балласт, это самое последнее…       — Сокджин! — Юнги взвалил Пак Чимина на плечи. Ох, Гелиос, какой же паренёк тяжёлый… хотя, может, всё дело в его насквозь промокшей одежде. Однако в тусклом неровном свете масляной лампы он выглядел позеленевшим и таким хрупким, что, казалось, не должен был весить почти ничего… а в действительности оказался в руках Юнги плотным, сбитым и тяжёлым, словно железная статуя. — Кто, мать твою, капитан на этом долбаном корабле? Иди за штурвал и скажи Тэ скинуть четверть балласта!       Сокджин тут же выпрямился, сжав губы в тонкую линию. (Юнги потом заплатит за то, что на него накричал. Сокджин — мастер бойкотов, да и Юнги давным-давно уяснил, что не стоит ссориться с человеком, который готовит тебе еду, но выбора у него сейчас не оставалось, так что об этой проблеме поволнуется потом.)       — Понял, — рявкнул тот в ответ едва слышимым за свистом ветра и грохотом шторма голосом. — А ты где будешь?       — Мы нашли живого в сетях, — ответил Юнги, проталкивая своё плечо парню подмышку, и со стоном его поднял. — Мне как-то кажется, что лучше его в таком состоянии и сохранить, не думаешь? От мёртвого нам никакого толку.       В этой части мира порталов было немного — вообще-то, их в принципе нигде много не существовало, просто где-то они оказывались более рассредоточены, и именно эту территорию Юнги выбрал, чтобы объявить своей. Здесь не так уж много всего падало, так что защищать её было более-менее легко: прилетало очень немного охотников за сокровищами, желающих сломать ловушки и умыкнуть его добычу. По большей части тут находились мёртвые порталы — тонкие кусочки материи реальности, которые пропускали сквозь себя лишь неживые объекты. Камни там, всякий мусор.       Иногда людей и животных. Зачастую искалеченных, с раздутыми телами. Всегда мёртвых.       Пока не появился Пак Чимин. Кем бы он ни был. Чем бы он ни был.       Юнги перетащил его через порог в капитанскую каюту и захлопнул за собой дверь, заглушив шум ветра, дождя и шторма наряду с криками Сокджина с Тэхёном. На каком-нибудь другом корабле каюта капитана могла бы оказаться роскошной, но на этом судне с экипажем в три человека это была не особо уютная, а просто довольно тесная комнатка, заваленная всякими побрякушками, книгами и картами, которые Юнги насобирал то тут то там за свою долгую и знаменательную карьеру.       Посередине стоял массивный стол с кучей карт, книг, навигационными устройствами (хотя Юнги они много лет назад стали без надобности) и всевозможным мусором — тут даже завалялись остатки недоеденного этим вечером ужина. Чимин висел в его руках мёртвым грузом, и, чёрт побери, он был таким холодным, что кожа казалась практически ледяной… Но Юнги ведь почувствовал вспышку тепла, когда впервые к нему прикоснулся. Он видел этот странный всполох искр. Пак Чимин (кем бы он ни был, чем бы он ни был) не должен быть таким ужасно холодным.       Юнги одним взмахом смёл всё со стола, когда корабль под ним дёрнулся — это Тэхён сбросил первую часть балласта. Палуба будет чуть неровной, пока… верно, вот и вторая часть пошла. Дерево содрогнулось, скрипнуло, желудок у него среагировал, ухнув вниз, пока корабль поднимался носом вверх в этом шторме. По полу прокатился гироскоп, палуба под ногами затряслась, и Юнги как можно аккуратнее опустил Чимина на столешницу.       В неровном свете установленных в комнате масляных ламп Чимин выглядел совсем бледным, даже чуть зеленоватым, обескровленным, едва дышал синими обветренными губами. Одежда его была… странной, вот какой: сине-белая переливающаяся мокрая рубашка, которая совсем прилипла к коже (у Юнги слегка пересохло во рту при виде того, какой же Чимин под одеждой худой: каждую мышцу можно было отчётливо рассмотреть); крепко обтянутые вокруг бёдер штаны — то ли серые, то ли тёмно-синие, хотя в действительности они могли оказаться любого цвета, просто в промокшем состоянии и при тусклом освещении они выглядели чёрными; а обуви или носков вообще не оказалось.       Юнги напряжённо думал, торопливо расстёгивая пуговицы на рубашке Чимина, чтобы отлепить от его кожи влажную ткань. Он не мог вспомнить, чтобы за все его годы сети ловили кого-нибудь живого — да и как эти пойманные были одеты, тоже не помнил. Но как минимум обувь на них обычно была. Вроде бы. Юнги ломал себе голову, пытаясь вспомнить каждый пойманный раздутый труп, как пол под ним снова дёрнулся — это Тэ скинул ещё часть балласта, чтобы облегчить корабль и уйти из шторма.       С рубашкой справиться оказалось довольно легко, а вот плотная ткань штанов практически приклеилась к ногам Чимина дождевой водой. У паренька на столе слабо дёрнулась голова, чуть вздрогнули ресницы, и он кашлянул сквозь свой коматозный сон. Юнги на полсекунды даже замер, прекратив бороться с его одеждой, но нет… нет, Чимин всё ещё был в отключке. Чёрт побери.       Штаны, наконец, поддались, Юнги потянулся к Чимину, аккуратно поддержал его и усадил на край стола. Кожа у паренька была просто ледяной. И липкой. Может, та вспышка жара, те искры в месте соприкосновения Юнги лишь почудились? И вообще, это даже неважно, ведь никто живой не должен быть настолько холодным.       Дверь отворилась как раз когда он вытирал Чимина (убирал воду с его лица, челюсти, горла, потом двинулся вниз, начал растирать для тепла грудь и спину мягким застиранным полотенцем), Сокджин переступил через порог:       — Как тут наш живой улов? — спросил помощник и двинулся вперёд, совсем чуть-чуть спотыкаясь на покачивающейся палубе.       (Благословения его смертной душе. Сокджин был просто фантастическим помощником, а ещё первоклассным поваром, но даже спустя много лет со своего первого шага на борт ему всё ещё было непросто передвигаться по трясущейся палубе.)       Юнги мельком взглянул на него:       — Только не говори мне, что оставил за штурвалом Тэ.       — Если бы ты открыл шторы, то сам бы увидел, что мы уже выбрались из шторма, — отрезал Сокджин голосом хоть и спокойным, но всё же с каким-то упрёком. У него единственного получался такой тон. Он был неким прототипом матери, замаскированным под неприкасаемо прекрасную мужскую особь с аккуратными чертами и осторожными манерами. — Тэ нужно только держать штурвал, чтобы не крутился и не сбил нас непоправимо с курса. Поверь в него хоть немного. Как паренёк?       Словно отвечая на его вопрос, Чимин вновь закашлялся, но не проснулся, даже когда полотенце прошлось по его голому бедру.       — Тело тут, — ответил Юнги, потянувшись рукой и откинув рыжие пряди со лба парня, — а насчёт разума сказать не могу. У него кожа на ощупь как лёд.       — Да уж, не идеально, — Сокджин подступил ближе, обеими ладонями обхватил лицо Чимина и чуть приподнял подбородок, всматриваясь. Приоткрыл одно веко, поморщился при виде закатившегося зрачка. — Ну, в наших силах только высушить его и согреть и надеяться, что проснётся он раньше, чем сдастся.       — Думаешь? — Юнги перекинул полотенце через плечо и напрягся, чтобы не дёрнуться, когда холодная мокрая ткань ударилась о спину сильнее, чем он ожидал. Он присел, подхватил руками колени Чимина: — Помоги перетащить его на кровать.       Сокджин скривился, однако без колебаний обхватил руками парня вокруг груди и помог поднять со стола.       Кровать, на самом деле, была просто встроенным в стену кормовой части корабля матрасом, где валялось спутанное одеяло, затолканные в один угол подушки и не менее трёх разных книг — последствия тысячи бессонных ночей, во время которых Сокджин держал штурвал, а Юнги ютился в своей тёмной каюте, пытаясь не слишком много думать. Пытаясь не слишком скучать по дому. Он читал старые звёздные схемы, навигационные карты и странные сборники стихов, отбивая ритм слов кончиками пальцев, пока не проваливался в сон.       — Ты останешься с ним?       Юнги взглянул на помощника, натягивая на Чимина одеяло. Сокджин на него не смотрел, а устраивал под головой паренька подушку.       — Сейчас темно уже, — пробормотал он. — Вы ведёте корабль с самого рассвета, почему…       — Ты самый тёплый, — прервал Сокджин тихим голосом. До сих пор не желая встречаться взглядом. — Мог бы и помочь ему.       — Я холодный, — отрезал Юнги, который не мог заставить себя прекратить убирать насквозь промокшие пряди с лица Чимина. Кожа у того была ледяной, однако присутствовало внутри что-то ещё, какой-то странный жар, который нельзя было ощутить физически, но Юнги словно мог его видеть. Чувствовать, как запах; будто бы веющий от огонька свечи дым. — Оставайся с ним ты. Я пойду за штурвал. Постарайся, чтобы он не покинул этот бренный мир, пока меня нет.       — Юнги…       — Я не могу, Сокджин, — он выпрямился. Обеими руками потёр лицо. — Я позабочусь о корабле, хорошо?       Дверь закрылась, не дав Сокджину возможности высказать свои мысли, и Юнги вздохнул. Потом второй раз, третий. Снова устало потёр лицо, пытаясь вернуться к реальности.       Шторм остался позади, но всё равно его шум слышался издалека. Кучево-дождевые облака крутились вокруг портала, словно растягивающиеся на ветру около вершины горы лентикулярные. За пределами шторма мир заливала извечная дымка, ветер раздувал паруса и хлестал взад-вперёд настойчиво щёлкающий такелаж. Высокие ледяные тучи заслонили звёзды, но сияли широким тройным ореолом вокруг повисшей в черноте луны, которая освещала туман, слоистые облака, палубу корабля — который Юнги слишком долго называет своим домом. Слишком часто и с чересчур явным сарказмом.       — У меня получилось, — прозвучал голос откуда-то сзади сверху. Грубый, низкий и усталый, но при этом очень довольный. Явно желающий получить похвалу. — Юнги, я справился.       Юнги оглянулся через плечо в сторону штурвала корабля, поднимаясь по трапу на палубу:       — А если послушать Сокджина, то это он сделал бо́льшую часть работы, — паренёк чуть сдулся, но он дружески подтолкнул его в плечо: — Ты хорошо потрудился, Тэхён. Сокджин про тебя упоминал. А теперь иди поспи.       Тэхён сразу же заулыбался, демонстрируя практически все свои ярко-белые зубы, вытянутой рукой поймал трос и спустился по нему на нижнюю палубу, закрутившись.       — Думаешь, мы выручим что-нибудь за этого живого?       — Хм, — Юнги повернул штурвал, как можно аккуратнее возвращая корабль на верную траекторию. Плотная слоистая дымка, может, и загораживала звёзды, но он даже в самые тёмные и облачные ночи умел безошибочно определять путь к дому. (Водолей должен быть сзади, должен постоянно светить в спину, и направляться надо к Весам. Если придерживаться Весов, то в итоге он прибудет туда, куда нужно.) Однако Тэ не стоило знать, насколько сильно он отклонился от курса. — Не могу пока сказать. Рынки органов и ценностей сейчас не особо процветают.       — Может, тогда удастся получить какую-нибудь информацию, — Тэхён поморщился, глубокомысленно почёсывая затылок. Свисая с троса, он напоминал огромного примата. — О, или торговля экзотикой, как вариант.       — Не могу пока сказать, — повторил Юнги. — Иди в кровать, Тэ.       Ночь была тихая, а когда Тэ ушёл спать под палубу, тишина наступила практически абсолютная, и нарушалась она лишь шумом ветра в парусах и раскатами грома вдалеке — там, где остался шторм. Сокджин в капитанской каюте присматривал за странным пареньком, который выпал из дыры в небе. Юнги остался один. Ни о ком не надо было беспокоиться. И ни с кем не нужно говорить. Идеально.       Темноту освещал лунный свет, рассеивающийся по облакам, из-за которых было слишком ярко, и потому сложно ориентироваться по звёздам, но Юнги прекрасно помнил, где именно в пустоте шепчет каждое созвездие. Просто нужно держаться спиной к Водолею и направляться к Весам. Он прекрасно знал этот путь, по которому проходил миллион раз.       И до сих пор. До сих пор он ориентировался на Весы. Если направляться в их сторону, то в итоге он попадёт, куда ему нужно.       Мир был тёплым, сухим и тихим. Он ощущал себя так, будто летит, а внутреннее ухо подсказывало, что его слегка качает взад-вперёд. Едва получалось дышать, потому что было ну очень уж тепло, и когда он попытался подвинуться, то почувствовал что-то на себе. Что-то тяжёлое удерживало его на месте. Он был слаб, и при любом движении мышцы протестовали, а суставы хрустели.       Оставайся со мной.       Чимин разлепил веки, откинул голову и глубоко вдохнул ртом прохладный воздух, вынырнув из подушки, в которую зарылся лицом во сне.       Мир был тёплым, сухим и тихим, но в то же время тёмным и непонятным, а ещё немного покачивался, прямо как верхние веточки дерева от слабого ветерка. Он… лежал на узкой и слишком мягкой кровати, до самого носа накрытый невозможно тяжёлым одеялом. (Чем оно набито? Перьями? Настоящая перина? В этом Чимин сомневался, хоть и не знал, почему.)       Около кровати находилось кресло, а в кресле мужчина — спал, склонив голову над своим широким плечом. Он чуть похрапывал, хотя звук больше напоминал тяжёлое дыхание, чем настоящий храп. У него были пухлые губы и розовые щёки. И странная одежда: грязновато-белая рубашка с пуговицами, жилетка с огромным количеством карманов, и укороченные штаны, которые явно слишком много раз латали. Хотя неизвестно, действительно ли это считается странным. Чимин ведь не помнил, что является нормальным.       Он сел на кровати. Приподнял одеяло. Заглянул под него.       Ага. Вот как.       По сравнению с ним человек в кресле оказался даже слишком одет. Возможно, была вечеринка. Бал. Свадебный банкет. Может, всего лишь обычный день, но Чимин был твёрдо уверен, что даже для такого случая одет он ужасно скромно.       Комната была тёплой, сухой, тихой и тёмной, однако со временем его глаза постепенно привыкали к тусклому свету, и туман в голове рассеивался. Помещение оказалось маленькое и захламлённое. Посередине стоял большой стол, а полки ломились от книг, всяких разных побрякушек и загадочных вещей, которые он не мог узнать — особенно при таком слабом освещении.       Ему казалось, что он проспал лет пять, и всё равно хотелось заснуть ещё на десяток, но, чёрт побери, он же тут лежит практически голый (тот, кто его раздел, хотя бы бельё оставил), не знает, где находится и кто такой («Пак Чимин» — прозвучал низкий грубоватый голос где-то из кратковременной памяти в центре головы), и он не собирался оставаться тут и выяснять, мирные намерения у человека в кресле, или нет.       Встать, не наделав особо шума, оказалось просто. А вот отыскать одежду — нет.       Он не помнил, во что был одет (рубашка точно была, штаны наверняка тоже), но здесь всё равно ничего не находилось. В комнате стояли разные ящики, комоды и шкафы, однако каждая дверца, которую он пытался открыть, громко скрипела петлями и сопротивлялась, и человек в кресле издал какой-то звук, словно мог проснуться в любую секунду.       Ничего не нашлось. И вообще, он замёрз. А в беде любой выход хорош, так ведь?       Металлическая ручка скользила в его руке из-за ткани накинутого одеяла, но с третьей попытки он-таки открыл дверь — эти петли хотя бы не так громко скрипнули. А снаружи…       В комнате было тепло, сухо, тихо и — самое главное — темно. Снаружи же оказалось холодно — настолько холодно, что он даже не мог определить, пощипывает ли щёки из-за влажности, или это кусается ветер. Снаружи было громко, ветер свистел в… боже, в парусах? Он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше бывал на таком корабле (не помнил, чтобы вообще где-то раньше бывал), но долговременная память в глубине сознания помогла и подкинула такие слова как «парус», «мачта», «такелаж», «палуба». Снаружи всё оказалось холодным, непонятным, громким и невообразимо, просто слепяще ярким.       Чимин со стоном натянул одеяло на лицо, чтобы закрыться от солнца. Оно то ли всходило, то ли заходило — дугой выступало над горизонтом и палубой, отбрасывая на доски длинные тени. Небо же так сияло розовым, оранжевым, красным и фиолетовым, что смотреть было больно. Вокруг на ветру клубились дымка, туман и облака, а каждая капля влаги в воздухе отражала свет, направляла его прямо в лицо — из-за этого казалось, будто он заходит в само Солнце.       — Ты согрелся, — прозвучал голос сверху сзади.       Чимин споткнулся, запутавшись ногами в одеяле, но схватился за него крепче и удержал на месте, обернувшись как можно быстрее и не упав. Свет просто ослеплял, но он рассмотрел верхнюю палубу, к которой вели две лестницы (наверняка для них существует какой-нибудь морской термин, но лучше не торопиться, вспоминать всё потихоньку), на палубе стоял штурвал, такелаж и… и человек, чья фигура до сих пор была размыта в бурлящей вокруг дымке и свете, а ещё потому что Чимин до сих пор не до конца проснулся.       — Кто…       — Юнги, — сказал человек.       Вместе с его голосом в голове возникло странное воспоминание: бледное узкое лицо, лисьи глаза, капли дождя на щеках и розовый от холода нос. Именно этот голос тогда произнёс «Пак Чимин». Грудь будто заполнилась тёплым комом, который то поднимался, то опадал. «Ты справился», — сказало это тепло. «Ты вернулся».       — Мин Юнги. Я капитан Водолея — корабля, на котором ты сейчас стоишь. Мы вытащили тебя из портальной сети во время шторма прошлой ночью… помнишь?       — Я…       Чимин резко захлопнул рот, отчего зубы клацнули друг о друга. Голова ощущалась пустой, в ней грохотало, словно какая-то внешняя сила потревожила гигантский аквариум, наполненный одними лишь камнями. Однако воспоминания у него были, пусть немного, но всё же были. Лицо Юнги. Имя Юнги. Голос.       — Ага, — ответил Чимин пересохшим горлом. — Я помню не многое, но это осталось, — он повернул голову, взглянув в непроглядный туман. Солнечный свет прожигал облака, сверху начали показываться лужицы голубого неба. — Водолей?       Рядом на ступеньках послышались шаги.       — Она маленькая, — голос Юнги прозвучал в этот раз намного ближе. Чимин бросил на него испуганный взгляд, но тот смотрел не в его сторону: его глаза были устремлены в туман. — Но корабль хороший. Служит мне давно и хорошо.       Юнги… вообще, он не выглядел молодо. Чимин не ощущал себя старым, а Юнги почему-то казался всего немного старше. Его бледная кожа блестела от влаги, он снял тот огромный плащ с предыдущей ночи, оставшись в большом свитере со множеством неаккуратно зашитых прорех, воротник которого свисал с ключиц. Его волосы — настолько светлые, что казались почти белыми — ярко контрастировали с тёмными узкими и любопытными глазами.       — Ну точно не так уж давно, — выдавил из себя Чимин. Горло болело. В груди болело тоже. И пальцы болели, потому что сильно хватались за ткань одеяла. Он снова осознал, насколько сейчас раздет. Юнги бросил на него резкий взгляд. — Я имею в виду… ты не… эм, ты не выглядишь очень… старым.       Юнги смотрел на него ещё секунду… а потом издал смешок. Один. Быстрый выдох, который смехом-то назвать можно с натяжкой, но глаза у него изогнулись, губы тоже дёрнулись в кривоватой ухмылке, которая Чимина неожиданно очаровала, так что он чуть не подавился воздухом.       — Хорошо выкрутился, — дружелюбно подтолкнул его Юнги локтем, после чего отвернулся и наклонился над фальшбортом. — Так здорово, — произнёс он вдруг. — Знаю, ты наверняка не особо много помнишь, но корабль, восход… Это классно.       — Да. Прекрасно, — запинаясь, согласился Чимин. Немного поздновато оторвал взгляд от Юнги и тоже перевёл его на туман. — Вода такая спокойная.       Тот посмотрел на него чуть насмешливо:       — Вода?       Парень начал жестикулировать над фальшбортом, едва умудряясь удерживать на себе одеяло:       — Я имею в виду… Вода. Это же корабль? Ну вот…       Туман немного рассеялся. Его голова тоже слегка прояснилась. Солнечный свет, отражающийся от воды, оказался…       — Ох, — охнул Чимин непривычно высоким голосом. Он вцепился в борт палубы, чувствуя накатившую лёгкую тошноту. — Ох чёрт.       Солнечный свет отражался от воды настолько далеко внизу, что даже не получалось разглядеть волны. Чимин видел поток течений: тёмно-синие на глубине моря, и посветлее там, где дно поднималось ближе к поверхности. Они плыли высоко над водой, а туман вокруг оказался вовсе не туманом: это были тонкие слои облаков, выжигаемые жаром и светом начала нового дня, который открывал вид на океан внизу.       — Воздушный корабль, — просто пояснил Юнги со странным напряжением в голосе. (Когда Чимин бросил на него взгляд, то снова увидел изогнутые губы. Этот гад над ним смеялся.) — Единственная возможность выжить за пределами Капитолия.       — Это… кхм. Сильно будоражит, — Чимин прикрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. — Мы очень… мы невероятно высоко.       — Единственная возможность выжить, — повторил Юнги, голос которого стал чуть странным. — Тебе не нужно присесть? А то как-то позеленел.       — Нет. Нет. Я в порядке. Да, всё хорошо. Я… в порядке.       — Ну как знаешь. Главное, не наблюй на моё одеяло, и тогда мы сможем остаться друзьями, — Юнги, на секунду заколебавшись, провёл пальцами по чёлке Чимина. — Что ты вообще помнишь? Помнишь, где упал? И откуда?       — Я помню… — он помнил падение. Темноту. Жар. (Он помнил Юнги, который просил, умолял остаться с ним.) — Немного. Темноту. Шторм ещё, — Чимин замолчал, кусая нижнюю губу. — Ты тоже там был.       — Ага, на твоё счастье. А то ты бы там умереть мог. Почти умер, если уж честно, — Юнги пожал плечами, этим жестом словно прочертив некую линию и завершив тему. — Мы сейчас возвращаемся в Капитолий. Это будет немного… ну, из-за вынужденного крюка мы оказались довольно далеко от изначального курса, но как только доберёмся туда, то попробуем тебе помочь. Как-нибудь доставить тебя домой.       Домой.       «Ты справился», — сказало тепло в груди Чимина. «Ты вернулся».       — Я не знаю, где дом, — произнёс он вслух. А часть с «я не знаю, хочу ли туда» не озвучил. — Не знаю, как туда добраться.       — Ну что ж, парниша, — Юнги пнул ботинком доски палубы, бросив взгляд вниз. Засунул обе руки в карманы штанов. — В таком случае можешь вступать в клуб.       — Чимин.       Юнги поднял взгляд с явным выражением непонимания на лице:       — Что?       — Чимин, — глупо повторил тот, ощущая, как по коже разливается румянец. По груди, к шее, к горлу. До кончиков ушей. Жар расползался по щекам. — Моё имя. Ты сказал, что меня зовут Чимин.       — Чимин, — Юнги посмотрел на его лицо. — Ага. Да, я сказал, — он облизал губы, бросив быстрый взгляд на чиминовы. Потом на его горло. На руки, удерживающие одеяло запахнутым. — Добро пожаловать в клуб, Чимин. В клуб тех, кто не знает, как добраться домой. Но предупрежу: тут довольно одиноко.       — Не-а, — отозвался Чимин, сам того не ожидая. — Ты же состоишь в клубе? А теперь, вот… наверное, теперь я тут тоже с тобой.       Потом наступила тишина — или же состояние, близкое к ней. Свистел ветер, хлопали паруса. Корабль под ногами скрипел.       — Ага, — ответил Юнги спустя секунду. — Наверное.