1
12 апреля 2019 г., 18:43
Первый из деревни, в хлопковой рубахе, в рабочих брюках. У него мозолистые от работы ладони и белёсые волосы, выгоревшие на солнце и колосьями падающие на небесно-голубые глаза. Он, срывая с соседского дерева яблоко, звонко смеётся, он смотрит на небо, проходя по берёзовый роще. Сергей Есенин, дитя природы, простое и чистое.
Второй же из города, в пёстром костюме. Он щеголяет по улицам, гордо подняв голову и привлекая внимание серых масс. Он высок и громкоголосен, копна его темных волос весело выбивается из-за уха, а глубокие глаза печально смотрят из-под густых бровей, и всем своим видом Владимир Маяковский бросает вызов толпе.
Они два абсолютно разных студента-поэта, по-разному пишущих и мыслящих тоже по-разному, но всё равно об одном и том же.
***
Архитектор-третьекурсник вошёл в актовый зал, громыхнув дверьми, и воцарилась тишина — каждый участник группы, взглянув на вошедшего, замолк, будто вошёл не их барабанщик, а кто-то свыше. Хотя это и был кто-то свыше — чёрт возьми, что томить! — это был сам Вовка Маяковский! Возвышаясь надо всем и вся, что было в помещении, он в гробовой тишине, какая бывает, казалось, только в ночном лазарете, и далеко не всегда, взошёл на сцену, сел за барабанную стойку и прокрутил в руках палочки. — А солист где? — громом прокатился по всем уголкам его бас. — А солист в общаге, — Володя Высоцкий, явно подвыпивший, задумчиво перебрал струны гитары. — Ушёл из группы, — подтвердил Саня Блок, легонько ударив пальцами по басу. — Не как обычно, на два дня, а навсегда. Понимаешь? — Маринка Цветаева, свесив ноги, сидела на фортепиано. Вовка потупился взглядом в пустоту. Но он не был удивлён, он знал, он был уверен, что это должно было случиться. Бывший солист всегда был с причудами… — И кто же будет петь? — он нахмурил брови. — Лично я не умею. Дверь с тихим хрипом отворилась, и в зал зашёл белобрысый первокурсник простодушной внешности. — Вот он будет, — ответил Володя. — Здрасьте, — новый солист кивнул в знак приветствия. — Сергей Есенин. В лаптях и расшитой крестиками рубахой, он стоял скромно, с некоторым недоверием присматриваясь к нам; с его плеча свисала старая потёртая сумка огромных размеров, будто он пришёл со всеми своими вещами. — Это что же, для рекламы? — засмеялся от внешнего вида солиста Маяковский, уже относивший свою жёлтую майку. — Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной… Маяковский немного растерянно поправил пиджак и, встав из-за барабанов, ушёл, оставив: — Пари держу, что ты эти лапти да петушки-гребешки бросишь! Он хлопнул дубовой дверью и прислонился спиной к стене. В конференц-зале послышалось какое-то движение, и через пару минут в коридор вышел Высоцкий. — Зачем ты меня позоришь? — рявкнул он. — И это я тебя позорю? — усмехнулся Вовка. — Он, — Маяковский показал на дверь, за которой стоял солист, — он смешной! Какой-то студент, мирно стоящий чуть дальше, вздоргнул от криков и тут же шмыгнул в аудиторию, и Вовка продолжил тише: — Вот он тебя опозорит, и всех нас заодно. — Скандалист, — Володя вздохнул. Он притянул к себе Мяковского за ворот рубашки и укусил за губу, но Вовка не замолкал: — Ты меня чуть не убил, когда я случайно разлил на тебя кофе, и после этого я скандалист? — Да, ты, — Высоцкий, прижав Мяковского к стене, утыкался и целовал его плечи и шею, оставляя большие тёмные засосы, как бывало, когда он был пьян. — И где я тебя такого нашёл? — Три с половиной года назад в нашей комнате в общаге. Я был в жопу пьяным — тогда я хотел устроить вечеринку в честь моего поступления, но никто не пришёл, и всё пришлось пить самому… — никак не мог успокоиться Вовка. — Заткнись, Маяковский… — Володя часто и возбуждённо дышал, коленом пытаясь раздвинуть худые ноги парня. — Сколько ты выпил, Володь? — он попытался рассмеяться, но голос всё равно звучал серьёзно. — Много, — тот невинно улыбнулся, немного взяв себя в руки. Маяковский, коротко усмехнувшись, пальцами, тонкими и длинными, как ветки ивы, убрал коричневый от пролитого утром кофе воротник, некогда бывший белоснежно-белым, а за ним, на шее краснел и пузырился горячей лавой ожог от кипятка. Он коснулся тонкими губами ожога, и Высоцкий зашипел от боли, но Маяковский знал, что ему нравится. Ему нравится всё в его жизни, ведь она скоро закончится. От мыслей о кончине парня, наступавшей беспощадно и безжалостно, Вовка поддался его напористым попыткам раздвинуть ноги, а тот, вдруг почувствовав свою власть, решил, что того будет слишком мало, и за секнлу уложил его на скамью. — Ты уверен, что стоит прямо здесь? — Маяковский, больно упираясь локтями в твёрдое дерево, забавлялся, как Володя боролся с его брюками. Тот ничего не ответил. Он, справившись с одеждой, вошёл в Маяковского сразу двумя пальцами, заставив его изогнуться, как удава, и вскоре добавив третий. Вовка, как в первый раз, кусал до крови свои губы и жмурился от ощущений, накатывающихся волной; вжимал пальцы в скамью, сминая манжеты пиджака и ни к чему растёгнутой рубашки, и, сбиваясь, вытягивал имя Высоцкого, когда почувствовал вместо пальцев головку его члена. За стеной слышались возмущения «Почему они так долго?» и «Можно свои проблемы решать быстрее?», явно принадлежащие Блоку и Цветаевой, но было как-то не до них. Дверь открылась, скрипя старыми петлями. — Саша, посмотри-ка ты, — не решалась выйти Марина. Блок, сначала высунув только голову, затем вышел, выкинув ногу вперёд. Он разочарованно вздохнул. — Опять? — спросила Цветаева. — Опять, — кивнул Саня, устало наблюдая за Вовкой с Высоцким, которые тут же начали собираться под угрозой пули в лоб от Цветаевой. — Что опять? — спросил Есенин. — Ничего, ты ещё слишком мал для этого, — Маринка — Я на первом курсе вообще-то! — А я на пятом, но не смотрю же! — А он почему?.. — Серёжа попытался выйти в коридор, но Блок, закрыв ему рот ладонью, со словами: «Хватит орать» толкнул обратно. В этой суете Володя и Маяковский не без смеха оделись и, подгоняемые Мариной, зашли в актовый зал.***
Несколько часов подряд, пока не стал загораться кровавым закатом горизонт, группа прогоняла весь репертуар десятки раз подряд. Серёжа всё время сбивался, не попадая в ритм, пел слишком медленно там, где надо быстро, и быстро, где надо медленно, и даже последний раз получился с ошибками. Маяковский скучал по старому солисту, который с самого начала и вплоть до самого конца пел в идеальном ритме. — Всё, Серёж, не будем тебя задерживать — если надо, можешь идти, — Цветаева улыбнулась, упрямо веря, что всё у него точно получится. — Завтра приходи пораньше перед концертом — репетировать. Есенин кивнул, взяв сумку, и исчез за хлопнувшими дверьми, напевая что-то себе под нос. Все замолкли — Высоцкий гладил изгиб гитары, Марина, не отпуская клавиш, смотрела на свои руки, и только Блок играл свои соло с беспристрасным видом, но всё же очень эмоционально, не обращая внимание на напряжение вокруг. — Мне не нравится он, — чистосердечно признался Маяковский, — Есенин этот ваш. — Тебе никто и ничто принципиально не нравится, — вздохнул Володя, решив не понятно с чего и для чего настроить гитару. — Да получится у него всё, — Цветаева развернулась на стуле, неосознанно положив локоть на клавиши, и ойкнула от неожиданного звука. — Блок, а ты что скажешь? — спросил Высоцкий. Саня, только закончив своё соло и поразмыслив, решил произнести: — Скажу, что у меня прекрасное соло.
