2
26 апреля 2019 г., 18:22
Маяковский был зол, как чёрт, и потому орал на всех, кто подходил к нему ближе, чем на метр, изливая столько словесных груд, сколько в жизни от него никто никогда не слышал. Сидя в своей комнате, он читал конспекты, стараясь отвлечь себя от происходящего на их последнем концерте, что воспоминаниями кишело у него в голове, как черви после дождя, но всё равно отвлекался слишком часто, чтобы сосредоточиться на записях.
— Так что случилось? — Высоцкий упал рядом с ним на кровать, закинув руки за голову, как всегда беспечный, как всегда простой.
— Есенин! — взорвался вулканом Маяковский. — Вот! Вот, что случилось!
— Он же ничего не сделал, — Володя встал на локоть, другой рукой проведя по скуле парня.
Вовка сверкнул глазами, будто там взорвались звёзды. Если Сергей ничего не сделал, то почему Блоку пришлось ловить его, чтобы он не упал со сцены? Почему он запутался в проводах? Почему он сбивался почти на каждой строчке? Маяковский встал с кровати и швырнул в Володю тетрадь.
— Какого? — спросил Высоцкий.
— А никакого — я просто тоже ничего не делаю. Как Есенин, — Маяковский в расстроенных чувствах вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Тишина коридора сдавливала со всех сторон. Каждый шаг эхом отдалялся в коридоре.
— Это что же, для рекламы?..
Лестница казалась не бесконечной, но и не мимолётной, ступеньки — и узкими, и широкими.
— Да получится всё у него…
Апрельский вечерний воздух, морозящий кожу, наполнил лёгкие судорожным вздохом и вырвался маленьким облачком пара на выдохе. Вовка, как истукан, стоял перед входом общежития, стараясь собрать все чувства и мысли воедино. Отчаяние от дневного концерта, прошедшего неудачно по причине «Есенин», перерастало в ненавистить к новому солисту и обиду на Володю, что тот его привёл в группу. Тело мелко дрожало под тонкой хлопковой рубашкой. Вовка, засунув под мышки, свернул за угол… — Вот он тебя опозорит, и всех нас заодно. …ввалился в дешёвый паб в подвале и, упав за стойку, заказал «как обычно». В голове мысли стали мешаться уже после первой рюмке крепкого напитка, но он и не сопротивлялся.***
Огненный шар поднимался над горизонтом. Река улицы спешила куда-то. Город вдыхал запах яблонь. Под одной из них, расположенных в каком-то закоулке, очнулся Маяковский. Он сидел, облокотившись на тонкий и корявый ствол её, и, прикрыв веки и сражаясь с головной болью, вспоминал, как после прошлого посещения паба нашёл себя здесь же. И никто его тоже не трогал, и та же бабка также сидела на лавке и ворчала что-то себе под нос. — Здравствуйте, — встав, Маяковский окатил своим голосом, как громом, старуху, но вышло уж слишком громко, и потому та уже даже как-то привычно округлила от испугу глаза и передёрнулась, пробубнив беззубым ртом нечто невнятное. Вовка, потянувшись, зашагал по городу против серых масс. Кто-то вежливо обходил его, кто-то, будто намеренно, задевал плечом, и каждый из этих обходящих и задевающих оборачивался в его сторону — столь странным казался им этот студент в ярко-фиолетовой рубашке, что шагал мимо, гордо подняв голову. Он, обогнув здание, исчез в дверях общежития, и каждый в коридоре тыкал в него пальцем мантрой шепча рядом стоящим друзьям: «Это же Маяковский, барабанщик из той группы! Помнишь их вчерашнее выступление?» Вовка, внешне не обращая на них внимание и внутренне разваливаясь от стыда на куски, что кто-то так насмешливо вспоминал их выступление, свернул в другое крыло и хлопнул дверью своей комнаты, да так сильно, что стена задрожала, и громко, что вздрогнули все, кто был неподалёку. А Маяковский замер. И все в комнате тоже замерли. Глаза их уставились на вошедшего: и беспристрасные глаза Сашки, и добрые глаза Маринки, опухшие от слёз, и по-детски невинные глаза Серёжи, и стеклянные глаза доктора — все смотрели на него с упрёком и осуждением. Но пугали Вовку далеко не они. Глаза Высоцкого — вот, вот истинный ужас! Нет, в них не было ненависти, злости или осуждения, но в них была вся оставшаяся энергия жизни, которая уже заканчивалась и уступала место смерти. Володя, лёжа на той же кровати, где его вчера оставил Вовка, умирал, но улыбка не сходила с его лица. Одним шагом перемахнув всю комнату, Маяковский упал на колени перед Высоцким, сжав его руку. Володя улыбался, по-детски радуясь встречи. Он приподнялся на локте и притянул Вовку к себе за шею: — Прости… не надо было… брать его, — шептал он на ухо, сбиваясь почти на каждом слове, как от нехватки воздуха. — Я… люблю тебя… Вовка… И тело его вдруг обмякло и стекло на кровать. На его высохшие губы упала слеза — Маяковский больше не мог держать её в себе. — Я тебя тоже люблю, — прошептал Вовка. Но Вовка ли он теперь? Без Володи это имя кажется абсолютно пустым и ничего не значащим. Ведь так назвал Маяковского именно он, а за ним стали и остальные. Но теперь Высоцкого нет. И никогда больше не будет. Как Вовки. Ведь Вовка был Высоцким, а Высоцкий был Вовкой. А теперь остался лишь Владимир Маяковский наедине с самим собой и его внутренними демонами. Дальше всё происходило как-то само, без его участия. Доктор отчитывается, что умер из-за сильного волнения — сердце в любом случае бы не выдержало, даже отвези он его в больницу. Маринка благодарит уходящего старика в белой форме. Сашка устало потирает виски и берёт Цветаеву за руку. Они, разрываясь в молчаливо крике, уходят, вежливо оставляя Маяковского. Тихо закрывается дверь. — Кого не надо было брать? — вопросительно мигает глазами Есенин. А Маяковский всё плачет, не обращая на него внимание.***
Уже сколько времени Высоцкий лежал в гробу, а Владимир всё ещё верил, что ещё немного, ещё вот-вот и он выйдет из-за угла, вылезет из шкафа или постучится в дверь. Но этого никак не случалось. И тогда он ударился в стихи. Они, кричащие и оживляющие, сами так и хотели быть рассказанными, и Маяковский днями и ночами строчил, читал, а потом снова писал — он делал всё, лишь отвлечь себя от боли, но ничего не помогало. И оттого он плакал. Плакал долго и горестно, но никто об этом не знал, ведь слёзы, что рвались наружу целыми сутками, он держал в себе, отпуская их, лишь когда никого не было рядом. И вот архитектор, уже четверокурсник, вновь вошёл в актовый зал, громыхнув дверьми, и вновь воцарилась тишина — каждый участник распавшейся группы, взглянув на вошедшего, замолк, будто вошёл не их барабанщик, а кто-то свыше. Хотя это и был кто-то свыше, но это уже не был Вовка Маяковский, а был Маяковский Владимир. Возвышаясь надо всем и вся, что было в помещении, он в гробовой тишине, какая бывает, казалось, только в ночном лазарете, и далеко не всегда, уже не взошёл на сцену, а замер в проходе. — Что вы хотели? — спросил он, и голос его звучал не тише обычного, но не было в нём уже прежнего грома. — Я, — сбиваясь, начал Есенин, — я гитариста нам нашёл, — и указал на какого-то парня, сидящего на стуле первого ряда. Цветаева опустила голову, а Блок поджал губы. Мы пытались ему объяснить, — безмолвно оправдались они. — Серёжа, ты ещё не понял? — Чего не понял? Владимир, вздохнув, развернулся и зашагал между креслами. Марина спустились со сцены. Саша последовал за ними. — Не может же группа расспасться из-за одного человека! — в отчаянии крикнул Сергей. Маяковский развернулся и, вскинув брови, произнёс: — Может, если этот человек — Высоцкий.
