Теперь пистолет - моя участь

      Едиснвтенным, что осталось у Маяка от него, была записная книжка. Да, именно от «него» — произносить имя теперь казалось совершенно невыносимым. С каждым днём всё больнее было вспоминать его цвет глаз, голос, мягкость волос, сухость пальцев, улыбку… Будто всё более приходило ощущение реальности, что всё происходит по-настоящему.       Но Владимир не решался открывать ежедневник. Тот лежал на столе, а молодой человек — на кровати и всё смотрел на него. Смотрел. И голова его была свинцовой от мысоей, которые он не мог уловить, которые кишели у него в голове, словно пчелиный рой. И на это времени было достаточно — друзья заходили реже, а пары студент продолжал систематически прогуливать.       Часы отбили полдень. Дверная ручка щёлкнула, дверь открылась, начался сквозняк — окно тоже было распахнуто, — по комнате полетели бумаги, стопками лежащие на столах. Владимиру пришлось встать, что сделал он с крайне недовольным лицом — кто и какого чёрта посмел ворваться сюда? Не успел он гаркнуть на входящего, как на него гаркнул сам входящий:       — Я жить у тебя буду!       Витя бросил сумку на свою кровать и завалился рядом. Дальше нарушало тишину только мерное тиканье часов. Владимир возмущённо смотрел на Цоя в безмолвном вопросе. Но тот продолжал лежать на спине, закрыв глаза, свесив одну ногу и флегматично ухмыляясь.       Поиграв желваками, Маяк встал с кровати и принялся собирать разлетевшиеся бумаги. Виктор, подёргивая стопой, нпблюдал за ним. Дрожащими руками, с особой нежностью, Владимир поднял записную книжку.       — Что это? — спросил новоиспечённый сосед, приподнимаясь на локоть.       — Не твоё собачье дело!       — Ну так я и не собака!       Они упёрлись взглядами, не ожидая такой наглости друг от друга из всего взаимного уважения.       — Всё, что осталось от Вовки.       — Соболезную.       — Спасибо. И с переездом.       — Благодарю.       Обемнявшись этими односложными фразами, студенты замолкли. Вновь самый громкий звук в комнате издавался часами. Каждый думал о чём-то своём. О боли, о потери, о сложности жизни… Эти вещи значали для них столь разное и не пересекающееся, но они прекрасно понимали друг друга. Больно, до тошноты больно. До стягивания кишечника в тугой канат и тряски рук, до скрипа челюсти и головокружения, до слёз и криков. До того, что мышцы сводило в край и помереть самим хотелось, но что-то не давало покинуть мир сей, и это что-то, маленькое, мизерное, крошечное, — только оно поддерживало в них жизнь.       — Серёжка передавал, что скучает и волнуется, — шёпотом произнёс Виктор, устремляя взгляд в потолок. Какое-то время Маяковский молчал, тронутый и вместе с тем смущённый.       — Спасибо. Остальные?       — Тоже. Как и положено друзьям. — Он повернул голову на бок. — Пойдёшь сегодня на пару? (Владимир покачал головой.) А отчисления не боишься?       — Абсолютнейше похуй.       Они засмеялись.

из записной книги Владимира Высоцкого.

27 августа

Сегодня заехал ко мне сосед. Чудной, ей богу. Зовут Володя Маяковский, архитектор-первокурсник. Пока ему не нравится, что зову его Володей, но ничего, думаю, привыкнет, хоть уже и поругулись. Было б лучше, если б встреча произошла не с будучи пьяным мной — малец напугался, в глаз дал… Зато знаю, что реакция хорошая. Глаза у него красивые и мысли интересные, далеко пойдёт, по нему видно…

3 сенятбря

Я влюбился. В Володю. Не пьяный.

***

      Витя и Владимир вошли в конференц-зал. К чертям всё, подумал архитектор, надо хоть немного да развеяться! Друзья его сидели там. Как только они показались меж кресел, стало вдруг тихо, как в первый раз увидели они высокую фигуру Маяковского.       Больше всего обрадовался Есенин. Был он в обычной рубашке в крупную клетку да брюках, да классических туфлях — как и предвидел архитектор. Всё ещё читалась деревенская душа, но вид уже был совсем другой. И вот он, в рубашке в крупную клетку, брюках и туфлях, вскочил со сцены и подбежал к барабанщику:       — Вовоч… — и осёкся, вспомнив про субординацию.       Владимир замер. Как и все вкоруг. Серёжа вжал шею в плечи и сделал шаг назад — страшно. Но Маяковский расплылся в широкой радушной улыбке:       — Да Вовочка, Вовочка, — и крепко обнял Есенина. Блок подбежал к ним, а Цветаева вздёрнула брови — надо же…