Теперь пистолет - моя участь

Стихи Маяковский писал в любую свободную минуту, писал вместо завтрака, порой отказывался и от ужина ради всего одной строчки в два слова. У него не получалось, и он писал заново. Маринка с Сашей, часто его навещавшие, вначале не видели в этом ничего плохого, но когда преподователи стали жаловаться на частые прогулы Маяковского, они нашли поводы для волнений.       — Поэзия — это, конечно, хорошо, — беспокойно объясняла Цветаева, — но пойми, не надо пропускать из-за неё пары.       Конечно, они не были идиотами — они прекрасно понимали, что к чему. Но сказать им было нечего по поводу смерти Высоцкого. И потому они всё ссылались на поэзию и пары.       Так думал Маяковский. Он на это искренне надеялся.       Блок тем временем, видимо, притащенный девушкой насильно, молчал, надеясь на скорейшее освобождение, и, оперевшись о стену около самой двери, печально глядел в окно, на звёздное небо, задумвшись о своём, не менее далёком, чем само звёздное небо, неведомом этому миру. Владимир тоже молчал и глядел в окно, но не от высоких мыслей, а от скуки, самой обычной, и тоже внеземной разве что по силе, и уже ожидал конца невыносимо долгой лекции, когда Маринка вдруг сказала:       — Это повторяется уже который раз, мои… — она посмотрела на Сашку, которому явно было наплевать на происходящее вокруг, — наши объяснения не помогают. Скажи, что делать?       — Не знаю, — огрызнулся Маяковский. Со смерти парня он всегда почти был нервный и грубый и часто язвил. — Позови Есенина. С группой он же выручил.       — Серый! — резко, громко да так неожиданно, что волосы дыбом встали, будто облитый ледяной водой, позвал Блок и на удивление лениво постучал в дверь. Удивительный Сашка человек — сочетались в нём те черты характера, которые сочетаться совсем никак, казалось не могли: неожиданность его граничила с размеренностью.       В комнату ввалился деревенский и уже на входе споткнулся о свою же ногу. Спас его от падения в очередной Блок каким-то паучьим движением — плавным, но в то же время быстрым. Парень в неизменной расшитой рубашке стоял, стеснительно переступая с ноги на ногу и нервно разглядывая носки своих лаптей. Маринка пролептала что-то неразборчиво, видимо из своего, авторского, что никому пока не показывала, и, подхватив Сашку под руку, ушла, дабы не мешать боле «исправительной» беседе.       И вот остались Маяковский с Есениным одни. Серёжка поглядел в окно, оперевшись локтями на подоконник, и Владимир, отчего-то решив, будто ничего особо важного не будет, принялся дальше шкрябать на салфетке строки, но вдруг белобрысый заявил:       — А со мной декан разговаривал.       — Хорошо хоть не корова!       — Может, лучше бы и корова, — тогда Иаяковский сдержался от едкого заиечания этому деревенскому. — Отчислить тебя хотят, — он развернулся.       — Сам знаю, — проскрипел зубами Владимир, едва не сломав карандаш. — Но тебе какое дело?       Но Серёжа не ответил. Он лишь многозначно глянул на растущую прямо под окном молодую берёзку, которая была посажена в память Вовке, ведь сам он завещал посадить её и только на том месте. «Как он может себе позволить смотреть на то, что принадлежит Высоцкому?» — встрепенулся Маяковский, но старалася не подать и тени своего возмущения.       Вдруг из крамана Есенина показалась пачка сигарет, и Владимир резко разочаровался в Серёжке. Вся его деревенская аутентичность стала поглащаться нравами индустриального города, где курить начинают в девятнадцать. Да, он сам это пророчил, но в глубине души так надеялся…       — Если есть в кармане пачка сигарет, — когда Серёжа, наконец, заметил, пропел Маяковский, припомнив своего одногруппника Виктора Цоя, с которым до недавнего времени, к сожалению, не общался.       — Не говори Цветаевой, — умолял голубоглазый.       — Цветаева, Цветаева… Что Цветаева? По жопе надаёт?       — Отдай! — потребовал Есенин.       — Не-а, — отнекнулся Владимир и, закурив одну, прочёл на внутренней стороне упаковки: — Я люблю другую, только не тебя… Как страстно… Сам написал? — он подался вперёд, с издёвкой глядя на собеседника, но тот смущённо молчал. — А кому? Той Светочке, которая всё за тобой бегает?       Сергей молча забрал пачку и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. А Маяковский остался один, продолжая дымить сигаретой, довольный своим язвительным поведением.