Пятнадцать эпох страны риса и пепла

1767 год 164 год периода Эдо

Из Тойоки они забирали заказ: новенький кото, изготовленный местными мастерами. В Изуши такого было не найти, несмотря на всю славу местного театра кабуки. Изуши был городком маленьким, удалённым и от Киото, и от Эдо. Из не обычных жителей (не считая лордов самого замка) здесь водились разве что мастера по изготовлению региональной лапши, хозяин небольшой лавочки сакэ, театральная труппа нашумевшего уже Эйракукана[1] и одно увеселительное заведение на весь городок. Да и то — рассчитанное на туристов. Редко кто из спокойных, миролюбивых, даже апатичных жителей наведывался на второй этаж чайной[2], предпочитая хорошо заваренный чай любым увеселениям. Зарабатывали местные юдзё[3] исключительно на приезжих и жили, изрядно паразитируя на славе театра кабуки. Чайная была до того скромной, что даже не попадала под закон специальных кварталов[4]: даймё[5] не спешил обносить её глухой стеной и приставлять ронинов. Три работницы этого заведения спокойно перемещались по городу и были знакомы каждому. Все трое были обычными хэя-дзи[6]. Двое из них были сиротами и росли при женском синтоистском храме неподалёку; третью в городке знали плохо. Пару лет назад она зачем-то оказалась в Изуши да так и осталась, напросившись к владельцу чайной и его жене на работу. Работала она мало, чаще обслуживала клиентов на первом этаже, из лавки выходила редко, но вот на представлениях Эйракукана бывала регулярно. Настолько, что артисты привыкли уже спрашивать её мнения после премьеры. Хотя, строго говоря, спрашивать было ни к чему: девчонка раскрывала рот и не умолкала следующие двадцать минут и с похвалой, и с руганью. Тем страннее было для Шинсо повстречать эту домоседку в Тойоке. Он привык видеть её только за шторками чайной да в первых рядах на представлении. С этой юдзё он был знаком, как бывают знакомы в пространстве одного представления кабуки музыка и слова. Они регулярно сталкивались, но их отношения складывались странно: чаще он работал на неё, чем она на него. Потому что она в театре бывала, Шинсо же на втором этаже чайной — никогда. Он бы мог, наверное, вести такую же разгульную жизнь, какой грешили многие актёры. Впрочем, при их образе жизни более греховно было бы заводить семью. Хотя труппа Эйракукана не была бродячими артистами и зарабатывала в театре круглый год, времени ни на что кроме работы не хватало. Актёры ходили в местную чайную не как все — за вниманием, а отдохнуть от него. Компания же куртизанок была, скорее, данью природе и существенной экономией времени. Хитоши покоя и тишины хотелось сильнее чем другим; за годы, проведённые в театре, он знал только одного человека, который так же сильно любил безмолвие. Своего наставника на актёрском поприще, одну из бывших звёзд Эйракукана, Айзаву Шоту, Шинсо, пожалуй, даже слегка переплюнул в желании спокойствия. Шинсо передал кото на руки Мономе и настиг девушку у лавки с данго. Она набивала рот сладкими рисовыми шариками (в лавке шутили, что работница не чернит зубы, потому что ест столько, что лака на неё не напасёшься[7]) и по случаю даже надела кимоно, в котором обычно посещала театр. Шинсо считал его праздничным, хоть оно и было совершенно обычным. Только две птицы, на плече и в самом низу подола, аккуратно вышитые яркими нитками, свидетельствовали о нарядном характере одеяния. — Хозяйка опять скажет, что ты поправилась, Уцушими, — вместо приветствия не слишком тактично окликнул Шинсо. — А я поправилась? — обернувшись, удивилась девушка, с трудом проглотив рисовый ком. Хитоши осмотрел её критически. Взгляд у него был профессионально намётан: среди актёров женщин не водилось, но труппа состояла не только из актёров. На малейшее изменение в окружении Шинсо реагировал мгновенно, будь то новый человек или новый вид старого человека. Если кто-то отращивал волосы или отпускал усы, он замечал мгновенно. Люди часто шутили, что он замечал ещё до того, как всё случилось — только-только зародившееся намерение. — Нет. Но с таким-то аппетитом… — Я голодная, потому что много работаю. — Ты вообще не работаешь. — Тебе-то откуда знать? Ему и правда знать было неоткуда, но справедливое замечание всё равно звучало шпилькой. Как будто Кэми могла оскорбиться, что он к ней не ходит. Как будто она имела в виду что-то ещё. Может то, что он вообще ни к кому не ходит. Откуда знала только — вопрос. Впрочем, для Шинсо была не новость, что юдзё своих клиентов обсуждают. Он не успел толком оскорбиться — Уцушими отвлеклась на расспросы. — А ты здесь чего вообще? Ой, сегодня же среда! Получается, три недели прошло… Это что вы, за кото пришли, да? Новую пьесу репетируете? — воодушевление в её глазах плескалось так, что можно было половником вычёрпывать. Уцушими ждала новых пьес как манны небесной. Даже больше ждала, чем сама труппа. Походы в театр, думал Шинсо, были одним из немногих развлечений в её обыденной, не самой весёлой, не самой благополучной жизни. Хитоши понимал прекрасно, зачем люди идут смотреть на актёров — театр ведь не только подглядывание за чужой жизнью, но ещё и возможность перенестись далеко-далеко, отвлечься от мира и от себя, воспринять ту историю, в которой не побывать без чужой помощи. Но Кэми была не такой, как большинство зрителей: даже если ей хотелось окунуться в чужую реальность, хотелось отвлечься, прежде всего она желала чего-то другого. А чего именно, Шинсо никогда не понимал. Но одно знал точно: — Тебе не понравится, — заранее разочаровал он, сгоняя с собеседницы излишний энтузиазм. Сказал не просто из желания задеть — он мало что делал из эгоистических порывов, ведь в глубине души был человеком благородным и чутким. Привычка держаться особняком развилась в нём вследствие профессии и актёрской проницательности: Шинсо угадывал людей, угадывал их намерения, дурные и добрые, и сознательно ограждал себя от чужого влияния, от шумного общества, от повышенного внимания. Персонажей он предпочитал человеческим существам. И даже если он не был предельно тактичен, Кэми он сказал чистую правду лишь из-за того, что не хотел завышать её ожидания. Он лучше всех понимал, что она скажет после спектакля; её вкусы не были для него большой тайной, он умел угадывать чужие предпочтения, если знал о человеке хоть немного. В случае с Уцушими он до конца не разбирался, но внутренним чутьём мог предсказать, понравится ли ей новая пьеса — просто не мог проанализировать, откуда этот вывод взял. — Там есть женщины? — задумчиво спросила Кэми, не спеша расстраиваться. — Парочка. Хозяйка и гейша. — Тогда понравится, — уверенно объявила она. На этом их диалог закончился, потому что Монома принялся размахивать руками, чуть не уронил кото, а Уцушими схватила с лотка ещё одну шпажку данго и запихала его в рот, пока хозяин не увидел и не заставил платить. Разговаривать с набитым ртом она не могла. Шинсо забрал кото у второго актёра и кивнул ей на прощанье. Кэми махнула, и птица на её подоле причудливо шевельнулась.

***

Пьеса Кэми не понравилась совсем, она так и сказала. Спросила, почему выжили только мужчины, поругала, покачала головой и бёдрами, переступая с ноги на ногу от нервного возбуждения, поклонилась и вернулась в свою чайную. Вечером туда заявилась вся труппа, отпраздновать премьеру, и к веселому кутежу присоединились обитатели чайного дома. Кэми допила четвёртую рюмку сакэ и только потом простила актёров и их искусство, подобрела, оставила чайник и присела рядом с Шинсо, который совсем не пил. — Я вот часто вижу тебя за работой. Почему ты никогда не заходишь на меня посмотреть? — подняв на него глаза, обескураживающе-неожиданно и совершенно без смущения спросила она. Это было несправедливо: как Уцушими заваривает чай и разносит сладости, он наблюдал в каждое посещение чайной. Впрочем, она явно говорила не про работу первого этажа. Приглашение её, даже учитывая обстоятельства и непринуждённую атмосферу подпития, не выглядело дурной шуткой. А то, что это было именно приглашение, Хитоши не усомнился: Кэми сама по себе не обладала тактом или скромностью, так ещё и работа накладывала определённый отпечаток на характер. К тому же, ничем кроме приглашения фраза её быть не могла: на её работу обычно не смотрели, с ней помогали. Это на актёра можно глазеть в процессе, а вот к чему глазеть на юдзё не самого высокого ранга… Он зашёл два дня спустя, когда думать ни о чём (ни о ком) другом не мог. Отдал хозяйке монеты, поймав удивлённый, но одобрительный взгляд, без предупреждения отодвинул сёдзи[8], мягко ступил на татами, хотя уже наделал шороху своим появлением. Уцушими подскочила, едва успев завернуться в ткань спущенного кимоно, — плечи у неё так и остались обнажёнными, а брови не подведёнными — запнулась, сделав поспешный шаг назад, и взглянула на него уже снизу, с колен, на которые приземлилась, потеряв равновесие. Шинсо подал ей руку — она не взяла, так и осталась на коленях, и словом его не удостоив. Впрочем, разочарована или зла она не была: беззвучно нырнула холодной рукой под ткань и, когда коснулась его ноги, улыбнулась. Но, удивительно для такой балаболки, так ничего и не сказала. Шинсо и вовсе не был разговорчив в повседневной жизни.

***

Она стала говорить с ним как раньше только на третий его визит, непринуждённо и обыденно. Не смущалась ни собственной наготы, ни внимательного, чуть утомлённого взгляда, ни тяжёлого аромата в небольшой комнате. Два предыдущих вечера Шинсо уходил быстро, торопливо. Теперь он развалился на тонком футоне, слушая чужую речь и не обнаруживая в себе раздражения. Влажный лоб он утёр тыльной стороной ладони, но духота никуда не делась. — Мне очень нравятся женщины на сцене, даже если эти роли исполняют мужчины, — размышляла Кэми вслух. — Каждый раз думаю: какая красивая, счастливая судьба! Даже если они умирают в конце. Ужасно завидую… — Она глянула на него, чуть развернув голову. Шинсо изучал. — Я бы хотела играть так же. Прожить несколько жизней, как вы проживаете. Уметь очаровывать своим талантом. У меня вот талантов нет. И счастливой судьбы тоже нет, — чтобы он не смутился и не ощутил вины за собственную роль в её несчастливой судьбе, Уцушими взяла его за руку и принялась рассматривать её так, словно умела гадать по линиям ладони. Хитоши наблюдал за её манипуляциями, пока не стало скучно, а затем дотянулся до лежавшего у изголовья утива [9] свободной рукой, обмахнулся пару раз и прикрыл нижнюю часть лица с характерным «о». Кэми вскинула голову и вперилась в него взглядом. Шинсо лёг на локте, пытаясь скопировать её позу, запрокинул подбородок и опустил веер ниже, силясь представить, как выглядит Уцушими, обмахиваясь утива с незамысловатым рисунком. На нём тоже были птицы, гуляющие у озера. Несколько минут в комнате стояло молчание. Шинсо, знавший, что его не выгонят ни из постели, ни из дома, пробовал позы, внимательно следил за движениями своей «собеседницы». Кэми в итоге наскучили молчание и эксперимент Хитоши. — Сыграй женщину, — предложила она то ли потому, что ей понравилось, то ли потому, что больше не могла молчать. — Я никогда не учился этому, — возразил Шинсо. Его роли были другие: молодых самураев, иногда хитрых крестьян, иногда принцев. Для женских ролей у труппы был тот же Монома, который и по внешности подходил, и с детства только этому обучался, и считался неплохим актёром в своей области. — Но могу, наверное, взять пару уроков у Мономы, — предложил Хитоши просто для того, чтобы не расстраивать Кэми. Он знал, что от амплуа в кабуки никуда не деться: сложная знаковая система со своим укладом не позволяла свободно перемещаться ни в жанровых рамках, ни внутри пространства одного спектакля. Актёры играли то, чему учились с детства, и Шинсо никогда не встречался человек, переучившийся и сменивший амплуа — это был труд слишком колоссальный для тела и для сознания. Да и плохо сам Хитоши подходил для тех ролей, что были написаны для женщин. Впрочем, ему было любопытно. — Этот парень ужасен! — неожиданно громко возразила Уцушими. — То есть, я хочу сказать… Он неплохой актёр, но временами он совершенно не понимает, что играет. Особенно когда играет любовь. Это же просто кошмар: машет руками и стенает. И ведёт себя совсем не так, как надо. Просто женщина бы так никогда не сделала, — пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Шинсо. Он не знал, насколько блестящим актёром был Монома, оценить амплуа, в котором сам ничего не смыслил, было сложно, но публика актёра и его роли любила. У него даже водились вполне состоятельные господа в поклонниках, в адрес которых Монома всегда высказывался не особо лестно и не самыми похвальными эпитетами. Но Шинсо точно не мог винить его за то, что он играет — это была часть спектакля и часть пьесы. — Это есть в партитуре, — отозвался Хитоши. — Тогда увольте автора! Кэми перевернулась на спину, одеяло съехало с неё окончательно. Взгляд его в очередной раз упал на её ладную фигуру, на белые плечи, полную грудь, округлые локти, аккуратный пупок — почему-то его именно теперь осенило. Не под долгое щебетание, которым Кэми поясняла все свои мысли, а под этот визуальный аккомпанемент. Она лежала на татами, совсем одинокая, остранённая, даже если доброжелательная; он был ей клиентом, даже если близким другом, он не был ей мужем, и едва ли Кэми любила его хоть немного — едва ли просила себе такой судьбы. Шинсо понял вдруг, что было в театре такого, что так манило Ущушими — чувство общности, причастности, осмысленности. Она всегда хотела приобщиться к чужому искусству, сделаться его частью. Она хотела жить для чего-то большего, а не от зари до зари (ей казалось, вероятно, что жить от премьеры до премьеры, от спектакля до спектакля чем-то лучше). Она хотела не подглядывать за историей, а демонстрировать её другим. Этого она не могла: женщинам в кабуки не было место, и все упорно молчали о том, кто придумал это искусство изначально. Кэми не могла быть актёром — как и многое в её жизни, это ей было не позволено. Шинсо не жалел её, он никогда не жалел понапрасну. Он всегда думал, что можно сделать, что можно изменить, что можно улучшить. Идея, пришедшая ему в голову, пока он обмахивался утива, была спорной и сомнительной и имела мало шансов сработать. Но у него был знакомый чтец ракуго[10] по имени Ханта Серо. Публика любила его, но в узких кругах рассказчиков Серо был довольно скандальной фигурой за свои «жанровые непотребства», как называла его эксперименты старая гвардия. Серо, на самом деле, не изобретал колесо и совсем ничего не менял, но был у него принцип, от которого он никогда не отступал: в своих выступлениях он использовал не собственные рассказы, а написанные исключительно женщинами. А если дело доходило до тех старых баек, у которых не было автора, Серо было достаточно, чтобы история была записана рукой женщин. Монахини какого-нибудь синтоистского святилища прекрасно ему бы подошли. И временами Ханта рассказывал те истории, которые никто больше не рассказывал и рассказать не мог, потому что не потратил всю жизнь, чтобы их понять. У Серо были особенные интонации и какие-то магические практики: он как никто умел заставить публику расстрогаться. На обычное ракуго ходили за весельем и за положительными эмоциями — к Ханта приходили за необъяснимой тоской и грустью. Кэми в грусти понимала как никто, и Шинсо знал, что у неё был хороший вкус: она видела несовершенства в пьесе, у неё был необходимый зрительский опыт, чтобы вскрыть фальшь. Пусть она не могла оказаться на сцене и играть историю, она была вполне способна сделать кое-что получше: Кэми могла направить историю. — Если наш автор так плох, почему бы тебе самой не написать для Эйракукана? Ты же умеешь писать? — последний вопрос был задан не из любопытства: внимательному Шинсо техническая часть была важна.

***

В Эйракукане помещалось удивительно много зрителей. Шинсо бы использовал слово «набивалось», но большой театр, даже заполненный до отказа, никогда не казался тесным. Несмотря на то, что зрители сидели у самой сцены, или на то, что у актёров и музыкантов была только узкая полоска пространства, или на то, что иногда при неловком движении какому-нибудь зазевавшемуся зрителю могло достаться деталью костюма (разумеется, кабуки не терпело неловких движений, но всякое бывало) — даже несмотря на всё это, Эйракукан никогда не был тесным. Шинсо нравилось в нём всё, даже то, что тяжёлый вращающийся механизм сцены приходилось толкать вчетвером. Уцушими больше всего была в восторге от открывающегося и закрывающегося занавеса: в отличие от многих театров в больших городах, которые уже успели забыть про традиции, в Изуши занавес до сих пор открывали слева направо, как было это в самом первом кабуки. Оба они, и Хитоши и Кэми, сходились на том, что самое обаятельное в Эйракукане — атмосфера интимного уюта, одиночества и одновременного единения. Сегодня сцена была пустой: ни декораций, ни музыкантов. Для ракуго, в отличие от кабуки, требовалось только одно — рассказчик. Серо, выступавший теперь, обычно не брал с собой никаких приспособлений. Изредка клал сбоку от себя веер, но иногда забывал про него и не использовал. Музыканты располагались за сценой, и ничего не отвлекало внимание от рассказчика. — Он правда настолько хорош? — шепнула ему Кэми, вытягивая шею, когда раздались аплодисменты и на сцену засеменил Ханта. Оказалось, что она никогда раньше не смотрела ракуго, всё её внимание и любовь были направлены на представления театра кабуки. Но она согласилась с присущим ей энтузиазмом, когда Шинсо пригласил. — Если тебе не понравится, я не стану вас знакомить, — тихо отозвался Хитоши под громкие хлопки. — Но, думаю, он будет рад заполучить себе ещё одного писателя и великое множество нового материала. Кэми кивнула, довольная ободрением. Что-то менялось: в театре, в эпохе, внутри него. Но постигать эти изменения было не ко времени — Шинсо просто хотел посмотреть ракуго. _________________________________________ [1] Вообще, Эйракукан был построен в 1901 году, но в Эдо искусства процветали, а театры имели колоссальное значение. Поэтому автор возвёл театр в Изуши на полтора века пораньше. [2] «Чайные кварталы» были противоположностью юкаку, официальных увеселительных районов. Как правило, в чайных домиках процветала полуофициальная проституция. От санкционированной она отличалась частным характером услуг и отсутствием лицензии. В Изуши чайный дом лицензирован, но из-за размеров городка не может стать полноценным районом юкаку. Отсюда послабления для работников чайной, невозможные в большом Киото, Эдо или Осаке. [3] Общее название проституток и куртизанок. Гейши к юдзё не относятся. [4] В 1617 году сёгунат Токугава выпустил приказ, запрещающий проституцию вне специально огороженных кварталов. Кварталы огораживали высокими стенами. Ронины охраняли проституток и не выпускали из квартала, за исключением весеннего ханами и визита к умирающему родственнику. [5] Название землевладельца и лорда, высший самурайский чин. [6] Проститутки получали лицензию юдзё и ранжировались согласно сложной иерархии, на вершине которой находились ойран и таю. Хэя-дзи не самый низкий, но один из низших чинов. Дословный перевод означает «держащая комнату». [7] Признак работающей юдзё: подведённые брови и охагуро (чернённые лаком зубы). [8] Раздвижная дверь. [9] Традиционный круглый веер, по форме напоминающий лепесток. [10] Литературный и театральный жанр, созданный в Японии в XVI–XVII веках. Рассказ или миниатюра, сыгранная одним человеком, часто и написанная им же.