Пятнадцать эпох страны риса и пепла

1904 год 36 год эпохи Мейдзи

— Война скоро закончится, — говорил ему отец, и то ли надеялся на лучшее, то ли пережил уже столько войн, что знал: каждой рано или поздно приходит конец. Энджи на войне сколотил себе репутацию и воякой был славным, но даже он не любил смертей. Шото в свои девятнадцать про войны знал лишь то, что ему соизволили показать: много обсуждений в доме генерала Тодороки с тех пор, как был мальчишкой ростом с резной европейский столик для кофе, принадлежавший матери, да офицерский штаб, когда сам решил связать свою судьбу с армией. На передовой он практически не бывал, а когда случалось воевать, это были всё усталые бои с предсказуемым исходом (в другие генерал его не отправлял), но Шото, конечно же, мечтал однажды оказаться в настоящем сражении, в пылу той битвы, в которой либо умереть с честью, либо заслужить себе звание героя. Потому отцовские предсказания его не устраивали. В них было ещё необыкновенное легкомыслие: Шото относился к войне серьёзно, хмурил брови и ночами думал, как бы выстроил сражение, если бы ему дали в командование что-то больше отряда. Отец его жил войной как повседневностью, втягивал её дыхание вместе с кислородом, и ни очарование её, ни ужасы, ни возможности его больше не прельщали. — Есть для тебя дело, — сказал ему отец, когда новая война за китайские территории и влияние на мировой арене только разгоралась. — Завтра пленных привезут. Надо разместить. Ты хорошо работу организовываешь, подчинённые мои тебя знают. Берись. Шото обещали передовую, обещали грохот артиллерии и чужие земли (и пусть даже Маньчжурию, которую он уже видел), но отказать отцу в просьбе, не выполнить приказ генерала — он, конечно, взялся. И как-то незаметно для себя через несколько недель стал отвечать и за лагерь, и за порядки, и за жизнь в нём. Пленные русские офицеры строчили ему жалобы на тесные комнаты, и каждый из них считал своим долгом пригрозить побегом в случае, если начальство лагеря вздумает подселить в комнату соседа. И, хотя русского он не знал, офицеров удавалось успокаивать прогулками по местам достопримечательностей или, чаще, в район красных фонарей. Солдатня шутила, что начальнику бы в дипломаты, а Шото думал, где взять место для офицеров, которые всё прибывали и прибывали. Радости победы собственной страны ему приносили мало, все больше — головную боль и понимание, что он погряз в делах тыла и сделался объектом для жалоб пленных офицеров и, вероятно, насмешек солдат. Больше собственных, чем чужих, потому что директиву сверху «демонстрировать великодушие, дружелюбие и соблюдать все принятые в Европе правила войны» никто не отменял. Шото зарывался в переводах бесконечных правил всевозможных конвенций, принятых, отменяющих друг друга и противоречащих иногда не только самому понятию войны, какой её испокон веков знали крошечные острова, но и здравому смыслу. Многие из пленных, впрочем, были людьми приятными, хоть и шумными. Они веселились, с интересом относились к японской культуре и никогда не отказывались выпить; чины помладше не гнушались работы, и рядовые солдаты частенько сами просили дать им какое-нибудь дело. Во время физического труда они громко и раскатисто пели, а в конце вечера играли в азартные игры, всё такие же весёлые. Тягостное молчание окутывало лагерь только в часы, когда пленные получали корреспонденцию — тогда вспомнили, что снаружи война, тогда даже бутылка контрабандного сакэ, протащенная в лагерь через «водочные ворота», не грела душу и не рассеивала печали незнания. Доступа к военной информации пленные не имели, и чем заканчивалось очередное противостояние на море или на земле узнавали только через несколько дней из первых рук, когда в лагерь прибывали новые солдаты. Шото старался относиться к русским со всем пониманием и благодушием, на которое был способен. Если школьники и студенты-патриоты могли следовать директиве правительства и принимать противников с обычным японским радушием, то он, сын генерала, воспитанный в традициях доблести и чести, тем более мог проявить великодушие. В ответ на человечность российские офицеры перестали пытаться пожать ему руку — кланялись при встрече, кто научившись по всем правилам, а кто просто кивая. Были среди пленных офицеров и те, кто чином, мудростью и прожитыми годами превосходил его многократно. Такие не просто жили отдельно от рядовых солдат, но и пользовались всеми привилегиями, которые два правительства могли предоставить: император Николай высылал им офицерское жалованье через французское посольство, немалые деньги даже по меркам Петербурга; генералы Ноги и Ояма разрешили практически беспрепятственно передвигаться по стране и поместили в условия, больше похожие на дружеский визит — ничего в повседневной жизни пленных и их тюремщиков не напоминало о трагедиях на море и на суше. Офицеры вели себя как на великосветских вечерах, и чем больше узнавали о Японии, тем больше с охотой рассказывали о Европе — и тем меньше придавали значение разнице между материком и островами. Многие из них были прекрасно образованы, говорили по-французски, по-английски, по-немецки, а многие — по-гречески и на латыни, не прочь были обсудить научные открытия и новому учились поразительно быстро. Сперва каждый из них считал своим долгом отнестись к врагам со снисхождением, свойственным белому человеку: некоторые насмехались над укладом жизни, другие выказывали откровенное сомнение умению японцев вести войну. Но чем дольше шли сражения, тем менее спесивыми становились офицеры. Те, кого император собирался разбить за несколько недель, не просто давали отпор, но и одерживали всё более значимые победы. Наверняка, Николай теперь предпочитал уделять больше времени тактике, а не тостам [1]. Впрочем, пустое тщеславие русским было не свойственно: стоило им только осознать, что большинство их представлений о Японии не соответствовали действительности, как они тут же принимались нахваливать продуманную систему орошения полей, хорошо организованную подачу электричества к крупным городам и навыки владения оружием. Их открытость и умение сохранить достоинство в плачевной ситуации подкупали. Среди всех чинов был старый знакомый отца, контр-адмирал Григорий Шипов [2]. Он раньше командировался во Владивостоке [3], где и познакомился со старшим Тодороки, звавшим его по старой дружбе Гришей. Шипов с японской культурой пересекался не раз и даже худо-бедно знал язык. Его ничто особо не удивляло в этой стране: он любовался видами, благосклонно радовался культуре и был не против проявленного местными внимания. Через месяц плена, чтобы не поддаться хандре, он на собственные деньги выписал из Петербурга семью. Жену с двумя детьми: девушкой, затянутой в тугой французский корсет, и живым мальчишкой лет шести с голубыми глазами отца. Девушка носила мудрённые косы из длинных тёмно-русых волос, дышала через раз (верно из-за корсета) и никогда — одним с японскими солдатами воздухом, брезгливо поднимала подол, ступая по чистым улицам лагеря, и в разбитом саду гуляла с таким видом, будто среди открытых могил на кладбище ходила; брат её научился есть палочками в первый же день, а к исходу второй недели обрядился в национальную одежду и приноровился к деревянной катане, вырезанной для него кем-то из охранников. Энджи навещал старого друга несколько раз, но тот просил, чтобы встречались они вне лагеря, и было в этом рациональное зерно. Ещё он предлагал ему погостить в поместье, но обоим было ясно, что это приглашение было данью вежливости и взаимному уважению: Григорий не мог согласиться, потому что был патриотом, Энджи не мог не предложить, потому что человеческое ни одна война забрать не могла даже у них, людей глубоко военных. Обстоятельства были не на стороне старых друзей, но с семьёй своей контр-адмирал обоих Тодороки, и самого генерала, и его сына, начальника лагеря, всё-таки познакомил. Если бы Энджи хоть что-то понимал в красоте, он бы непременно сказал, что жена и дочь у Шипова красавицы. Но вместо этого он увидел то, на что был намётан глаз: жена Шипова, Александра, была женщиной хороших традиций, хоть и немного легкомысленной, и держалась мужа, а дочь, Анна, пусть и молчала, выглядела одной из тех европейских барышень, которые всё незнакомое держат за враждебное и считают, что мир ещё никогда не был настолько прогрессивен. Ей явно не нравилась компания генерала (или любого другого местного, раз уж на то пошло), и хоть она воспитано молчала, собственное положение её мало смущало. Наверняка, природная скромность и воспитание мешали ей выйти из-за стола, пока отец беседовал с гостем, хоть к еде девушка не притронулась. — Кто знал, что мы встретимся на войне, — улыбнулся генералу Шипов, когда они расставались у ворот. — Война скоро закончится, — ответил ему Тодороки и махнул рукой. Кланяться было ни к чему.

***

— Как ты можешь быть таким дружелюбным с этими людьми, papa’? — Анна не уставала поражаться отцовскому благодушию. С дикими островитянами он общался как с равными. Они жили здесь, на краю мира, куда и ей пришлось приехать из пышного, пусть и промозглого Петербурга, и считали, что имеют какие-то права на цивилизованный мир. Считали, что могут тягаться с Российской Империей, с Императором Николаем, с могуществом, определённым её стране Господом Богом. Они были смешны, и не смеялась Анна только лишь потому, что с самого приезда настроение было ужасным: формально они находились в плену у дикарей, и одни только силы небесные берегли их от местных нравов. — Что, не писал такого француз в своих книжках? — спросил её отец, добродушно посмеиваясь, когда они первый раз гуляли по улицам Осаки, совсем не похожей на город из романов [4]. — Я не читала. Матушка запретила. Ты же знаешь, она не любит французского. С трудом уговорила её сходить на «Мадам Батерфляй» [5], и то потому лишь, что Пучинни итальянец. Теперь вижу — всё обман, — Анна вздохнула, в который раз пытаясь понять настроения отца: Шипов улыбался на вопросы сопровождающих солдат и постоянно вёл беседу с каким-то молодым офицером, часто сопровождающим отца и в лагере и идущим теперь по левую руку от Анны. Время от времени кто-нибудь из сопровождающих обращался и к ней, и ей виделось в этом мерзкое намерение или, чего хуже, греховный умысел. — Почему ты позволяешь этим отсталым островитянам с нами разговаривать? Они ведь дикие язычники, — тихо возмутилась девушка. В глубине души она переживала, что кто-нибудь её поймёт. Не из-за того, что не хотела оскорблять сопровождающих, а потому, что это, как ей казалось, могло угрожать их безопасности. — Апостол Павел только таким и проповедовал, — загадочно отозвался отец. Он не был настолько религиозен, как Анна (по правде сказать, никто в её семье не был настолько религиозен, даже Александра, исправно посещавшая каждую воскресную литургию, предпочитала светские разговоры обсуждению проповеди), но при каждом удобном случае использовал Библию, которую знал назубок, как самое верное оружие. Эти выпады возмущали Анну сильнее прочего, и Шипов, будучи человеком военным, использовал любую слабость противника. Вот и сейчас он сбил её настолько, что мыском своего французского сапожка Анна зацепилась за выступающий на мостовой валун, и так бы и искупалась в луже, если бы ни офицер по левую руку. Он поймал, крепко подхватив под руку, затормозил падение, поставил, возвращая равновесие — без единого слова и, казалось, без единого взгляда, совсем не из-за галантности даже, а на рефлексах. Руки его быстро вернулись на место, строго по швам, и Анна едва ли успела испугаться. — Благодарю, — сказал контр-адмирал и коротко поклонился. Анна решила не возобновлять дискуссию с отцом. И, конечно, промолчала, что ничего общего с всё-таки прочитанной «Мадам Хризантемой» улицы Осаки не имеют.

***

Сегодня был праздник. В лагере построили, наконец, церковь, и на службе Анна с отцом стояли в первых рядах. Выписанный из столицы священник приветствовал свою новую паству долгой проповедью. Анне показалось на недолгие два часа литургии, что она снова дома, в одном из высоких соборов Петербурга, что все беды позади. Если бы ещё сразу после службы не устроили очередную дружественную встречу с японцами [6]! Анна радовалась только, что отец никогда не заставлял её присутствовать на подобных мероприятиях. Если бы ни младший брат, день её бы выдался благословенно-спокойным. Но Лёвушка взялся изучать дзюдо и совсем не чуял опасности от местных: гулял с японскими детьми, когда позволяли, и со всем присущим детству энтузиазмом осваивал язык. Анна в его возрасте учила французский, и в том, что их мир сделал такой нестандартный поворот, чувствовала беду. На брата жаловаться Анне было не впервой, но она никогда на злилась на него по-настоящему. — Лев опять затеял драку с местными мальчишками. Решил быть самураем. Сделайте с ним что-нибудь, papa’! Это не патриотично. Он же совсем одичает! — Некоторые самураи были умнейшими людьми своего времени, — Шипов улыбнулся в отросшую бороду, которую решил не брить до окончания войны. — За что сражался? — обратился он к переводчику, невысокому японскому солдату, сопровождающему его семью в лагере и во всех поездках. — Молодой господин сказал, что они приставали к внучке местной целительницы. Жители деревни неподалёку зовут её ведьмой, боятся, но насмехаются. Суеверия, генерал, — он скривился, словно ему было стыдно за соотечественников. Будто те были не маленькими детьми. — За честь дамы, значит. Что ж, дело правое. Не ругай его, Аннушка. Хватит уже того, что твоя мать ужасно недовольна местными нравами, — добродушно кольнул контр-адмирал. Его жена приладила прядь из высокой причёски и мало оскорбилась его шпилькой. — Они не целуют рук. Мы что, недостаточно хороши для них? — Ты же знаешь, Александра, нарушать личное пространство здесь считается оскорбительным. Тебе бы стоило негодовать, если бы тебя касались без спросу. Александру аргумент не убедил: она слишком скучала по танцам и вечернему пасьянсу. Анна, слушая отца, вспомнила, как тот офицер уберёг её от падения. Теперь она знала, кто он есть — Григорий больно привечал его, да и с отцом его состоял в дружеских отношениях. Значило ли это, что офицеру было позволено спокойно её касаться? Для дикарей у местных было на удивление много правил.

***

Каждый раз, когда Анна думала, что свыклась с местными нравами, и если не смирилась, то может хотя бы их терпеть, происходило что-то из ряда вон. — Вам хватит! — один из надсмотрщиков уже битый час пытался оттащить нетрезвого офицера от бильярдного стола. Офицер проиграл уже половину полученной с утра выплаты, ещё часть спустил на спиртное, и останавливаться явно был не намерен. Надсмотрщик однажды имел тёплую беседу с этим офицером, и теперь посчитал своим долгом вмешаться. — Вы так все проиграете, нечего будет домой отправить, — он дёрнул за манжет незаправленной рубашки и сорвал пуговицу, чтобы только дотянуться до мешочка с йенами. — Дайте сюда, я прослежу, чтобы вы не поставили на кон. На утро, когда проспитесь, верну. Анна, не понимавшая сути разговора, видевшая в любом жесте местных сплошь насилие, бросилась, не разобравшись, толкнула надсмотрщика в грудь и захлебнулась гневной отповедью. — Как вы смеете? Как вы смеете насмехаться и издеваться над человеком, который всем сердцем любит свою страну? Который с честью сражался за неё и угодил в плен к варварам? В вас нет ни капли святого! — на её голос обернулись играющие за столом офицеры. Анна подхватила «оскорблённого» военного под руку и постаралась увести подальше. — А деньги, госпожа! — крикнул им вслед опешивший надсмотрщик, потрясая мешочком. Он, конечно, ни слова не понял и даже предположить не мог, на что гневалась девушка. — Пусть заберёт, мне не нужны. А ему жить не на что будет. Стойте, госпожа. — Не разговаривайте с нами! — оглянувшись, бросила Анна, и по взгляду её было понятно то, чего не мог объяснить чужой язык.

***

— Пианино, papa’, это настоящее пианино! — Анна восторженно осматривала инструмент, с утра привезённый в лагерь. Пианино было прислано лично Шипову, но в выделенных ему и его семье комнатах едва хватало места (по меркам привыкшего к свободному пространству дворянина), поэтому инструмент решено было поставить в одной из общих офицерских комнат, где вечером собиралась толпа. — Генерал прислал в подарок, — с энтузиазмом проинформировал Лев, добравшийся до записки после Шипова. У него ушло добрых восемь минут, чтобы расшифровать послание, но он делал явные успехи в чтении иероглифов. — Должны ли мы принимать подарки от этих людей?.. — боязнь нарушить этикет и прослыть непатриоткой в Александре всегда пересиливала любовь к привычному. — И всё же так приятно будет услышать пианино! У меня от местных струнных голова болит. — Аннушка, спой нам, — попросил Шипов, любивший музыку и не любивший жалобы жены. Дочь его понимала неизбежность просьбы. Отец любил её пение с тех пор ещё, когда она маленькой девочкой пела в церковном хоре. — Они тоже слушать будут? — Анна кивнула на ровный рядок японских солдат, расположившихся в самом последнем ряду, чтобы не тревожить, должно быть. Среди них был и сын генерала, который едва ли жаждал услышать её голос ещё раз. Не после того случая пару недель назад, когда Анна ворвалась к нему с жалобой на поведение его подчинённых. Оставить инцидент без внимания ей не позволяло обострённое чувство справедливости, и жаловаться она решила не кому-нибудь, а начальству. А затем долго требовала ответа, когда молодой офицер приходил к её отцу. — Ничего не поделаешь. Мама, сыграй мой любимый романс, тот, французский, — Александра французского не любила, но музыке противиться не могла. Новенькие клавиши мягко опускались под умелыми пальцами, звук свеже настроенного пианино заполнял комнату. Поставленный альт Анны привёл всех в состояние лёгкого, приятного возбуждения. Даже тех, кто не знал языка — музыка была средством общения настолько же универсальным, насколько и чувства. — Почему она не поёт по-русски? — тихо обратился один из подчинённых Тодороки к товарищу. — Разве не должна эта патриотка знать только гимны да марши? — Анна выходила из выделенных Шипову комнат нечасто, но репутация враждебно настроенной русской гордячки закрепилась за ней неотвратимо. — По-моему, она чаще на французском говорит, чем на родном, — отозвался собеседник солдата. — Замолчите, — скомандовал Шото с видимым раздражением. Ему хотелось послушать. Команд его слушались с удивительной исполнительностью, несмотря на то, что до репутации отца он не дотягивал. Молодой офицер в начале всей авантюры был сильно удивлён, что никто не стал спорить с его назначением, но никогда не демонстрировал замешательства и с солдатами обходился удивительно профессионально. Словно всегда командовал гарнизоном. — Ну, красиво поёт, — едва различимым шёпотом прошуршал второй солдат. — Хоть что-то умеет, — хмыкнул первый. И хотя это был не тот талант, который помогал вести войны, он делал куда больше: помогал на время звучания мелодии о войне забыть совсем.

***

Когда с наплывом пленных справляться стало всё сложнее, все высшие командные чины было приказано переселить в буддистские храмы по всей стране. Старались использовать те, что были вблизи лагерей, чтобы офицеры не чувствовали себя оторванными от родной культуры. Шипова с семьёй Шото определил в храм, к которому был с детства привязан. Храм принадлежал к синтоистской традиции, но Шото был уверен, Григорию, этому любителю истории, там понравится. Анна была в ужасе, когда Тодороки лично сопроводил их туда: встала, как вкопанная, перед статуями двух кицунэ у входа, схватилась за нательный крестик и чуть чувств не лишилась. — Я не пойду! — заупрямилась и топнула ногой так, что даже Тодороки без труда понял, о чём она говорила, уперлась и развернулась к ступеням, чтобы спуститься к подножию холма. Шипов с сыном и женой к тому моменту уже восторженно изучали территорию. Лев кланялся монахам, Григорий что-то зарисовывал в блокноте. С внезапной истерикой барышни пришлось разбираться Шото. Он и сопровождающий переводчик одновременно бросились за ней: мало ли, что придёт ей в голову, а отчитываться генералу за пострадавшую дочку Шипова Шото не собирался. Анна стояла прямо на дороге, благо, сельской, с не очень активным движением, и была бледна. От подоспевших мужчин она испуганно шарахнулась в сторону, словно они не вернуть её пытались, а оттащить в лес. — Мы ничего плохого вам не сделаем, госпожа, — уверил Тодороки, стараясь говорить спокойно, и кивком разрешил перевести. — Почему вы боитесь нас? — спросил он следом, не умея подавить любопытства. Для такой гордячки было странно бояться кого бы то ни было. Её высокомерие, обычное в присутствии посторонних и не подходящее такой тихой и воспитанной девушке, какой она делалась в кругу семьи, было Шото неясно. — Дикарей и язычников цивилизованные люди боятся. Это разумно. Знание боится дремучести, порядок боится хаоса, — отозвалась Анна голосом переводчика. Вопрос «цивилизованного мира» стоял для Японии слишком остро, чтобы можно было игнорировать ремарку. Правительство делало всё возможное, чтобы остальные страны признали в них часть разумного мира. Даже войну вело по чужим правилам. Многие с большей охотой до сих пор бы любовались отрезанными головами, но вместо этого приходилось разъяснять населению, что значит «военнопленный». Определение «Не павший с честью в бою» не подходило. — Я считал, цивилизованные люди понимают, что на одних них свет не сошёлся, и ведут себя подобающе в гостях. Разве разумно это, предположить, что твои правила существования единственно верные? Допустить варианты… — Допустить варианты — значит, сомневаться в своих убеждениях. А если в убеждениях сомневаться, то за что тогда сражаться и умирать? — переводчику явно не хватало пылкости — совершенно не нейтральные фразы он старался перевести как можно более спокойно. Но Шото смотрел на Анну и видел: ничего спокойного в ней нет. Вся враждебность сделалась в ней ещё более очевидной. — За что вы сражаетесь вообще? Посмотрите на свою одежду, на своё новое оружие, на новое устройство государства — это всё наше. Вы всё это забрали. Вы подражаете нам, как обезьяны подражают человеческому действию! — Госпожа, — переводчик колебался. — Делай свою работу — переводи, — велела Анна. И он перевёл. Точка зрения девушки ничем не отличалась от мнения тех офицеров, которые попали сюда в начале войны. Она тоже видела Японию краем мира, а японцев — отсталым, непросвещенным сборищем дикарей. Эта истина давно уже открылась Тодороки и прочим военным. Но пренебрежение от молодой девушки, которая провела здесь уже несколько месяцев и не видела ничего, кроме доброго отношения, неприятно кольнуло. Шото не думал грубить, но взгляд его сделался жестким, как с провинившимися подчинёнными, а голос холодным. — Обезьяна способна палкой сбить банан. Обезьяна умеет обращаться с орудиями труда. А вы, госпожа? Секундное замешательство легло на её лицо тенью. Карие глаза гневно блеснули, но возразить Анне было нечего: она ни дня в своей жизни не трудилась. Может, эта его правота была несправедливой, — женщины её положения едва ли отличались трудолюбием и в Японии, у них были другие задачи, — но разговор она закончила самым странным образом. Смущение и какой-то грустный стыд за собственную несостоятельность и неприкаянность, особенно остро ощущающуюся на фоне войны и всеобщей занятости, проступили по всех чертах. Анна, не будучи по природе гордячкой, но верящая в непреложность собственных истин, замолчала, сбитая с толку. На вершину холма все трое взбирались в тишине.

***

Лев был скор на встречу неприятностей. Хотя к тому моменту он уже говорил на чужом языке, объяснить, что он прав, ему в итоге не удалось. Ему неоднократно было сказано не гулять по округе без сопровождения. Мальчик не слушался и регулярно вступал в перепалки с местными мальчишками, которых привлекали его светлые локоны и голубые глаза. Ни национальная одежда, ни висящая на поясе деревянная катана не могли убедить детей, что Лев один из них. Анна только на шум и прибежала. Но появление её усугубило ситуацию. Вредить ей, конечно, никто из детей не думал: они дразнились, дергая её за пышную юбку, и ходили кругом, заставляя её крутиться вместе с ними и терять ориентацию в пространстве. Для впечатлительной и враждебно настроенной барышни их подразниваний было достаточно, чтобы заволноваться. — Уйдите от девушки и ребёнка, — пусть даже слов она не поняла, голос за спиной узнала без труда. Приказные нотки хорошо высвечивали суть: человек не первый раз отдавал команды. Детей как ветром сдуло. Но Анна всё ещё прижимала вырывающегося брата к юбке, когда Тодороки прошёл мимо них к ступеням святилища. Был четверг, а, значит, он пришёл к Григорию с визитом. Девушка открыла было рот, чтобы выдать совершенно стандартную в такой ситуации благодарность, но холодный взгляд предупредил все её слова. — Не торопитесь благодарить. Я помог вам не потому, что хотел, а потому, что это мой долг. Непонимание не помешало ей догадаться, что ничего дружелюбного слова его не несли. В конце концов, к человеческому отношению его обязать могли, к дружелюбию — нет. Её собственное недружелюбие и чётно продемонстрированные намерения ситуацию проще не делали. Анна не знала, что ответить. — Не скажете, что у дикарей нет понятия долга? — поддел Шото, даже если потратил шпильку впустую. — Впрочем, если и скажете, я вас не пойму. Анна опустила глаза, не желая встречаться с офицером взглядом, и молчание её угомонило даже ёрзающего Льва. — Благодарю за помощь, — сказала она с каким-то христианским смирением и кивнула брату. Шото был уверен: в его адрес полетела очередная гадость. А затем Лев с разрешения сестры перевёл.

***

Что дочь потеплела к местным в общем и к младшему Тодороки в частности, прозорливый Шипов заметил быстро. Он не стал допытываться, в чём дело, не забывая ни на секунду, что молодости ни одни обстоятельства не помеха. Если бы он не знал, что получит гневную отповедь, он бы поговорил с Анной по душам: союз, казавшийся всем остальным смешным недоразумением, виделся Шипову проблеском надежды. Каких-то два месяца назад, если бы Анна уловила хоть намёк на отцовское намерение, она бы объявила себя сиротой и отправилась в монастырь. И хотя контр-адмирал всё ещё не планировал предлагать ей партию в прямых выражениях, младшего Тодороки он звал на чай с ещё большим усердием, чем раньше. Анна теперь иногда сидела с ними и слушала внимательно, когда переводчик помогал обмениваться репликами (Шипов знал язык не в совершенстве), с интересом заглядывала отцу через плечо, когда он изучал историю Японии, поощряла увлёкшегося каллиграфией знакомого офицера и даже призналась, что девушки в национальной японской одежде красивы, будто фарфоровые куколки. — Война закончится, — вздохнул Григорий после очередной беседы с Шото. Молодой офицер поклонился и вышел. Анна кинула ему в спину внимательный взгляд. — И кто-то обязательно выиграет, — отозвалась девушка. Интонации её сменились с уверенных предсказаний на осторожные предположения. Она все ещё свято верила, что Бог не позволит России проиграть, но теперь не желала проигрыша противникам. Потому что проигрыш означал неотвратимые смерти, а с тех пор, как все враги сделались для Анны глубоко человеческими существами, желать им смерти она не могла. Анна была человеколюбивой — человек был сотворён по образу и подобию Его. — На том и успокоятся. Война — это всеобщее поражение в любом случае. К счастью, женщина не всегда должна выбирать сторону. Борода у Шипова отросла уже достаточно, чтобы прятать в ней улыбку.

***

Григорий попросил Тодороки сопроводить его семью в дальнюю поездку в Киото, и Шото согласился, на время перепоручив обязанности по лагерю майору, который хоть и застрял в одном звании на долгие шесть лет, пользовался даже отцовским доверием. Они смотрели выступление театра Кабуки, когда Анна, сидевшая от него по правую руку, загипнотизированная движениями и речью актёров, заметила вдруг: «Красиво». — Красиво, — повторил Шото, бросив взгляд на девушку, не зная, с чем соглашается. А если бы знал, всё равно бы не сказал, что имеет в виду: звуки фуэ и кото [7] или что другое. На прогулке по городу мирная атмосфера была нарушена: когда они гуляли среди множества лавочек, Шото был в полной уверенности, что всё семейство следует за ним. Обернувшись же, он заметил только Анну, с наказуемым любопытством протягивающую руку к раскачивающемуся горячему чану. Подумав, что иностранцев стоит водить за руку, Тодороки поспешил обезопасить решившую проявить любопытство русскую от неминуемой травмы, но в героическом порыве не рассчитал и чувствительно прижёг ладонь о горячую поверхность чана. Ожоги — та специфическая боль, от которой и сразу больно, и потом неприятно. От особенно сильных теряешь ориентацию. И Шото тоже сделал несколько мечущихся шагов назад, не паникуя, но стараясь совладать с ощущением, пока за плечо его не поймали девичьи руки. — Не двигайтесь, вы что! — возмутилась Анна, а вместе с ней — и подоспевший хозяин лавочки. В миске у него была холодная вода, и девушка огляделась в поисках куска чистой ткани. Поиски успехом не увенчались, и Анна окунула в миску собственный платок, вышитый по одному краю яркими птицами. — Не надо ко всему руки тянуть, — недовольно отозвался Шото, удивлённый тем, с какой уверенностью и без видимой брезгливости девушка взяла его руку. — Нельзя лезть не подумав! — Лишилась бы пальцев, глупая девочка. — Вы же могли серьезнее пораниться. Хорошо, что лёгкий ожог. — Повязки накладывать ты не умеешь толком, да? Вода вся в рукав затекла. — Тут мазь нужна, а не вода. Я вас забрызгала, кажется… Ой, это ничего, что я к вам прикасаюсь? Должна признать, это было очень великодушно с вашей стороны, даже по-джентльменски. Вы не первый раз мне помогаете. — Как много неприятностей от вас. Ай! — Простите! То, что она выучила это слово, показалось Шото удивительно насмешкой. Анна могла бы заучить любое другое: «уйди» или «дикарь» подошли бы лучше, но, возможно, она боялась, что если вовремя не попросить прощения, её загрызут, точно дикие звери. Впрочем, практическое и весь скепсис отступили перед трогательностью её стараний. Шото нашёл этот жест очаровательным и высказал одобрение, а не намерение продемонстрировал, на мгновение коснувшись её узкой ладони своей рукой. — Спа-си-бо, — произнесённое по слогам слово всё же было довольно ясным. — Какое хорошее слово вы выучили! — всплеснула руками Анна, забыв устыдиться мимолётного касания. Одобрение её было так же очевидно, как и его.

***

— Война скоро кончится, да? Вопрос застал всех собравшихся посреди родственного чаепития. Нацуо, никакого отношения к армии не имевший, не позволял отцу и брату слишком уж много говорить о войне, потому в момент помрачнел, укоризненно взглянул на младшего брата и отставил чашку с недопитым чаем. В чайной было шумно, и особого дела до двух военных и их спутника никому не было. — Однажды кончится точно, — спокойно отозвался Энджи. Он больше не говорил «скоро», не брался делать прогнозов. Война затягивалась, и то, что однажды казалось быстрым, длилось уже почти полгода. И всё же это заверение Шото не обрадовало: он малодушно предпочёл бы, чтобы боевые действия продолжались. Он был глупцом. Но глупость его состояла лишь в том, что ему было девятнадцать и он умудрился влюбиться. Как обычно это бывает с людьми, подобными ему — не слишком к месту. — Но жизнь продолжится, — добавил генерал, по одному взгляду на сына уверившийся в давно зреющем подозрении. — Да не мучай ты себя так. Хочешь, чтобы осталась — женись, — а Шото всегда считал, что у отца плохо с чувством юмора. Жениться было сложнее, чем выиграть войну. Куда сложнее. — Жениться? На ком? — у Нацуо от удивления чуть моти не выпало. — На дочери пленного русского контр-адмирала, — спокойно пояснил отец под удивлённый взгляд обоих сыновей. Шото поразился тому, что Энджи с такой простотой расшифровал его молчания. — На иностранке? На русской? Сейчас?! Это же шутка, Шото? Да вы же даже разговаривать не сможете! — Нацуо поражало само предположение. «Не можете» было верным, в каком смысле ни возьми: очень неудобно с точки зрения ведущихся военных действий, очень противоестественно с точки зрения непримиримых идеологий и подходов к жизни, очень сложно просто в силу физической невозможности, наконец. Те фразы на русском, что Шото выучил за это время, едва ли составили бы 3 процента от сложной речи, и едва ли воинствующая девушка захотела бы учить японский, который был проще хотя бы в смысле разговорном. «Не можете» неплохо описывало ситуацию, как ни посмотри. Особенно удручало, что жениться он не мог прежде всего потому, что невеста пришла бы в ужас от самой только мысли остаться на островах и выйти замуж за японца. То, что она стала относиться конкретно к нему чуть более дружелюбно, ничего не гарантировало. — Глупости. Брак — это не про разговоры. Поддержка Энджи пугала. Особенно, учитывая, что совета у женской части семьи Шото спросить не мог: мать жила отдельно с тех пор, как ему исполнилось семь; сестра несколько лет назад вышла замуж, и теперь всё время была занята чужими заботами. Отец, может, мало что знал о браке, и его собственный точно не был примером идеального, но его уверенность в том, что подобный союз возможен, воодушевляла и озадачивала одновременно. Кроме прочего, он отчего-то не был против. Шото думал, сколько всего он ещё не понимает.

***

В день, когда война закончилась, вечернее небо было удивительно звёздным. Людям полагалось радоваться. В Анне, возвращающей одолженную книгу, радости не читалось, только озадаченность и немного — смущение. — Зачем вы мне дали эту книгу? Она непристойная. — Непристойная? — Слишком много неподобающих отношений. — Моей сестре нравится. Она говорит, красивая история. Вы просили что-то древнее и национальное. И я решил, что вам вряд ли захочется читать трактаты о войне. — Тут слишком много историй. И большей части из них не должно было быть. Все эти романы… Любить можно только одного, назначенного Богом, — Анна всегда настаивала на своих религиозных истинах. Тодороки это не смущало. Озадачивало немного, иногда сбивало с толку, но он мало спорил с чужим мировоззрением. Девушка постепенно перенимала этот подход. Это было не отсутствием верности себе, это не было отказом от убеждений, но, скорее, необходимым внутренним изменением в силу пережитого опыта. Эволюция была умным природным инструментом, диктующим людям простую волю: меняйся. Молодой разум меньше был подвержен закостенелости, и Анна поняла со временем, что уважение к чужому миру не делает тебя менее верным своему. Наверное поэтому сочла нужным добавить: — Впрочем, это было так давно. Кто там знает, что было десять веков назад. Кажется, только любовь и никаких войн. [8] Это было сказано без злости, с лёгкой улыбкой, но Шото давно уже про себя звал девушку колючкой — некоторые замечания её были точно тонкие шипы этого растения. Острые, но легко поддающиеся извлечению при наличие нужных инструментов. — Я думаю, все эти романы, которые вы сочли неподобающими, всего лишь поиски. Может, от неумения понять других. А, может, от нежелания понять себя. В конце концов, этот маленький книжный клуб затевался для того, чтобы поделиться мнением. Анна от его замечания стала только грустнее и жестом пригласила присесть на скамейку. Шото принял приглашение, чтобы не нависать. — Люди не могут понять друг друга. Это наше наказание, — сказала девушка, обдумав его критическую заметку. О том, что иногда они не способны и себя понять, Анна умолчала. — Вавилонская башня [9], да? — он тоже делал домашнее задание. Анна кивнула, слегка удивлённая взаимопониманием, и в молчании подняла взгляд в небо. Шото подумал, что понимание — странная вещь. Не добьёшься, когда мир на пороге войны, но приходит в каких-то мелочах, в которых совсем не ждёшь. Дело, в конце концов, не в языке — объяснить и жестом можно. Дело не в воле Бога, который разделил людей барьером. Дело в самих людях: в бесконечной жажде, в величии, в славе, в порочности. И в надежде, конечно, тоже дело. В надежде, что каждая новая война станет последней. В надежде, что войны вообще не будет. Воевать для того, чтобы её не было — абсурдно. Впрочем, как и воевать ради спокойствия. Шото не знал, было ли понимание ключом к миру. Но он знал теперь, что оно возможно на самых немыслимых уровнях. — Луна сегодня прекрасна [10], — спокойный и мерный голос его как будто только углубил тишину. В двойной обманке, неверной даже на изначальном языке, была вся боязнь быть понятым верно. Но в эту ночь с хитрым шифром было легко справиться. — Да, красивая, — от того, что при других обстоятельствах звучало бы горько и непоправимо [11], Шото испытал тот радостный трепет, который должна была принести новость о победе. Он взглянул на Анну, но девушка выглядела настолько смущённой, что взгляд его тут же вернулся на небо. Возникшее молчаливое взаимопонимание распирало грудную клетку изнутри, ширилось до тех пор, пока не заполнило всё пространство лавки, толкнув двоих молодых людей друг к другу, заставив соприкоснуться плечами и ладонями. Было новолуние. _____________________________________________ [1] По свидетельству В.П. Обнинского, «именно в эти же ближайшие к 25 января дни царь поражал всех веселостью и легкомысленным отношением к начавшейся драме». В день начала войны и трагедии у Чемульпо он, например, счел возможным посетить банкет на приеме у принцессы Альтенбергской. [2] Отсылка к оригинальному имени персонажа. В имени Ибара есть иероглиф «колючка». [3] C середины XIX века на российском Дальнем Востоке встречались районы, где японцы и русские проживали как соседи: в Нагасаки у российских офицеров и матросов было свое поселение Инаса, а во Владивостоке имелся целый японский квартал. Со второй половины XIX века и до войны 1904-1905 годов российский флот, базировавшийся во Владивостоке, регулярно зимовал в Нагасаки. [4] Имеется в виду роман Лоти «Мадам Хризантема». [5] Опера ставилась с 1904 года. [6] В русских материалах сообщалось, что начальник лагеря в Мацуяма полковник Коно широко открыл двери лагерей посетителям со всех концов страны. Он принимал и Общество дружбы, организованное знатными людьми города, и Общество духовного утешения, основанное епископом Николаем Японским. Позднее везде, где были лагеря для российских пленных, стали устраиваться дружественные встречи русских и японцев. [7] Национальные японские инструменты: флейта и струнный, немного похожий на гусли. [8] Книга, которую Шото дал Ибаре – «Повесть о Гендзи», предположительно была написана в начале 11 века, считается первым романом. [9] Согласно Ветхому Завету, именно Вавилонская башня и людская гордыня стали причиной разделения единой речи на разные наречия. [10] Расхожий японский эвфемизм, заменяющий прямолинейное признание в любви. [11] Если чувства взаимны, обычно отвечают фразой «я мог умереть» (от красоты луны). Согласие же с утверждением обыкновенно трактуется отказом. За прекрасные сноски спасибо Шацилло В.К. Его статью можно посмотреть здесь https://www.booksite.ru/vereschagin/6_58.html#10