Un peu de folie

Створка окна приоткрылась чуть сильнее, впуская в комнату свежий ветер — c ледяным нутром, словно бы напоминающим, о тёмной безрадостной зиме, что осталась не так уж далеко. Пламя свечи, прореживающее стылую тьму, рвано плескалось во мраке, тревожное, гневное, так и норовящее угаснуть. Пламя это словно являло напоказ те чувства, что из последних сил сдерживали обитатели комнат на верхнем этаже почты в английской глубинке. Ясная свежесть и холод разбудили Алана. За последние месяцы выражение усталости почти не сходило с его лица. Лишь изредка оно заменялось тревожным и немного задумчивым. Суетиться, рваться куда-то теперь не имело смысла. Никогда, никода более не увидят алые пятна, замшелую каменную кладку и мрачные, высокие своды, под которыми когда–то гулко, а ныне шепотом звучали голоса. На стенах проявлялись непонятные силуэты, черные гротескные тени, пугающие своим появлением всякий живой дух. Не в своем уме тот, кто полагал Богом забытое место жилым, домом. Там был слишком тяжелый влажный воздух, который словно обволакивал мерзкой густой слизью горло, от этого легким не хватало кислорода, и создавалось впечатление того, что тебя душат. Предательски, во сне, подушкой, наваливаясь всей массой. А барахтаться и сопротивляться глупо, бесполезно. Отплевываешься от этого воздуха, от этого илистого привкуса. Но они были везде. В устах, груди, даже, кажется, в мозгу. Что может быть хорошего в смраде глины, коридоров, тянущихся, словно паутина, крыс? Забавно — и не предполагал, куда все могло зайти, когда начинал расследование. Не проходило и дня, чтобы мысли не обращались к обворожительному аристократу, который с несвойственной для представителей его занятий мягкостью, увел дорогую Эдит без оглядки, без сомнений и вопросов. В мирное течение вмешалось нечто, нарушившее привычный, устоявшийся за много лет порядок. Этим «нечто» был странный, гнетущий запах неясного ожидания чего-то. Но не с безобидного ли бриза начинаются самые страшные морские ветра? И рассуждал о хаосе, о странной власти, которой ночь подчиняет сгнивших внутри людей. Бедняжка не узнавала своего друга. Она бредила и стонала. У самых глаз своих видела лезвие тесака, постоянно направляемого фанатичкой в грудь ее, ожесточенно защищалась. Не могла забыть рьяной борьбы, своих усилий или убить противника, или как-нибудь от него отвязаться. Что-то ужасное творилось тогда с нею — потом она понять не могла, как не умерла в те минуты. Ее болезнь продолжалась мучительно долго. Владелец гостицы, дурной осталоп, лишь пожимал плечами. Сильная, обязательно выкарбкается. По целым часам Алан сидел он молча и, не отрываясь, глядел на страдалицу. К трем дням внутренний жар, паливший ее, уменьшился. Аккуратно, одними кончиками пальцев убрал светлую прядь со лба девушки и ласково погладил маленькую ладошку. Нежно тронул почти белые пальчики и, вернув ручку на покрывало, где ей и должно было находиться, резко встал. — Когда проснёшься, будет значительно лучше. Все уже проходит, — сдавленно, хрипло, неудачная попытка скрыть тревогу, взгляд на спящую. Бледнее простыни, а под глазами залегли тёмные круги. Спутанные длинные волосы странным узлом лежали на подушках… И всё равно она была невероятно красива. Слишком красива. И это… неправильно. Он, пожалуй, чересчур быстро отворачивается и делает шаг к двери. Наконец, пришла в себя. Сначала она ничего не помнила из происшедшего с нею; но когда сознание окончательно вернулось, положение ее сделалось опаснее, чем физическое отравление. Всегда была такой: гордая, не позовет на помощь, как бы ни рвалось сердце. Догадывался, что её равновесие под большим вопросом. Не только боль смертельной обиды, нанесенной злодеем, корыстным проходимцем, оставишей лишь пустоту. И не только горечь потери. Знание — предвидение боли, которую жизнь уготовила ей. Трагедия не ребенка, не ангела, а женщины, много страдавшей и пережившей. — Ты как Мэри Шелли… — выдавил из себя. «Вдова» — никто не сказал этого прямо. Храбрый врач оплошал. Он должен был все предвидеть, но слепо понядеялся, сам изучил тяжелейшие раны. Неприятная история… скандал, разочарование… понимал, как неправильно использовать эмоции, играть в таком виде, но ничего не мог с собой поделать: уберечь Эдит любой ценой. Известие о муже было бы для нее пыткой, она и сейчас отшатывалась с ужасом и отвращением. «Нельзя» — это табу, запретной печатью лежащее на том, что неугодно цивилизованному обществу; это дверь, закрытая на замок с секретом. Но разве обязаны подчиняться запретам, когда речь идет о монстре? Чувства имеют значение лишь для того, кто их испытывает в ответ. Ты говоришь кому–то «Я люблю тебя» — и тебе кажется, что эти слова изменили мир. Но и слова эти, и любовь твоя — только твои. Они не могут повлиять на другого, они сами по себе ничего не значат и не имеют никакой власти. Убедившись в спасении невинного мотылька, поднялся в логово чудовища. На полу посреди комнаты, залитой холодным светом, в луже крови лежал Томас Шарп. Его сорочка насквозь пропиталась багровым, а на щеке ясно вырисовывалась глубокая рана. Выбросить из жизни позорное и отвратительное существо, хочется поскорее забыть! Первым и невольным движением, естественно, уйти прочь от этой фигуры с понимаем справедливого возмездия. Цвет, художественность черт, их тонкость и заостренность усиливали сходство с мертвецом. Увы, как гласит истина, куда бы ни вошел, войдет туда для пользы больного, далекий от всего намеренного, неправедного и пагубного. Осознал тот роковой момент, ту критическую точку, когда был совершен неверный шаг, повлекший за собой фатальные последствия. МакМайкл осторожно приблизился к телу на полу, начал прощупывать пульс, дабы решить, что ему делать.  — Я не знаю, Ваш баронет очень плох! — его слова заставили старого слугу содрогнуться. За окном давно стемнело, а стрелка часов приближалась к двенадцати, когда, вытирая капли пота, проступившие на лбу от напряжения, наконец, закончил. Все это время, не отрывал взгляд от хозяина поместья, как змею ядовитую держал в своих руках, будто бы надеясь заметить в нем хоть какие-то признаки угрозы, но так же напоминал сломанную куклу. Допускал, что может и не очнуться вовсе, к лучшему. Полицию вызывать не стал: кошмар ударит, в том числе, по милой Эдит. Не уставал доказывать чести, совести и долгу, несчастная всего лишь жертва преступников, и она не заслужила такого унижения, как гнусные допросы о мельчайших подробностях ее жизни, тем более после того, что пришлось ей пережить. Но необходимость снять хотя бы часть нервного напряжения все же была, и, заказывая бутылку дешевого вина, он сделал несколько глотков и, кажется, почувствовал себя лучше. Пододвигая единственный в комнате стул еще ближе к кровати, сел на него, намереваясь провести в таком положении всю ночь. У мистера и мисис Шарп не было детей или наследников, юридические формальности двух континентов могли тянуться вечность. Желала отбыть на родину, даже большие вещи повезут на ином судне. Пока трудно было даже представить себе, что когда-нибудь она снова захочет надеть нарядное платье, весело беседовать, и, может быть, танцевать на балах. Однако исключать такую возможность не стоило. Омрачала существование доктора только недосказанность, ложь, в которой боялся признаться. Что ему надо? И сам туда же. К чему все тайны?