Un peu de folie

Эта зима была на удивление холодной. Сначала улицы заливало проливными дождями, размывая пригородные дороги. Мостовые тонули в разливных лужах, под ногами и колесами фиакров и дилижансов чавкала склизкая грязь. Но этому вскоре пришел конец. Снег выпал рано. И крыши всех домов стали седыми. Юная Эдит с замиранием сердца смотрела через стекло на ветки деревьев, которые нещадно трепал ветер, ежась, будто бы чувствовала, как стужа обнимала ее. Какой-то сумбурный, вязкий в полутонах сон. После такого часто бывает горьковатое послевкусие, как после чего-то дурного и тяжелого. После таких сумбурных снов проходят волны дрожи по телу, как минимум, или наступает тошнотворное ощущение, как максимум. Обычно идеальная прическа излишне небрежна, тщательно завитые локоны растрепались и теперь свисали отдельными прядками возле ушей. Золоченый рельеф в виде львиной головы с открытой пастью на прямоугольном основании часов смотрел на нее предостерегающе. О, как она ненавидела в детстве тиканье часов! Оно всегда мешало ей сосредоточиться, или спать. Ныне, каждый раз, как только комната погружалась в тишину, непроизвольно начинала следить сознанием за тиканьем часов. Тик-так, тик-так… И так до бесконечности. Время становилось обременяющим. За первый месяц исписала десять тетрадей, и, отрываясь, просто просиживала у окна, облокотившись на подоконник и устремляла свой взгляд на природу. Алан рвался чуть ли не каждый день, утешал как мог, благородное сердце. Поддерживали общение встречами за ужином, взглядами понимания, но не больше, невинными поцелуями руки, и только. Помешивали в фарфоровой чашечке с золотым ободком кофе — от чая шорохалась — и ничего не выдергивала из историй. А друг, сам того не подозревая, продолжал свои повествования о совместных знакомых, талантах, достижениях медицины. Учащенно дышала, рассеянно крошила булкой. Он старался никогда не попрекать ее прошлой доверчивостью, обращался с ней нежно и очень аккуратно, был учтивым. Но хотела отдалиться, поняла то, стыдится себя самой: у МакМайкла есть родные, есть обязательства. Ее здоровье не внушало опасений, хромала с тростью. С течением времени ей было все труднее спать на боку, ворочаться во сне. Ей оставалось спать только на спине, избегая резких поворотов, что приносило много неудобства. Уже порядком устала от своего положения, хотя и понимала, что никогда не придет конец. И проводила одинокие вечера у камина, в котором играли большие жаркие языки пламени. Она смотрела на них, и будто бы уносилась мыслями куда-то далеко от этого места, от этого дома. А когда глаза уставали, переводила взгляд на стоящие рядом каминные щипцы, отполированный совок для золы, возвращалась в реальность, и, осознавая, что хозяйка теперь и денег, и фирмы. Будь проклято это наследство! Не могла, не могла забыть о том, что сделал Томас Шарп, красивый мужчина в цилиндре и элегантном черном фраке. Предательство — вот имя, достойное, для сего поступка. Наивная дурочка, нарисовала в мыслях возвышенный, достойный поклонения образ. На танцах из-под опущенных ресниц изучала очертания его лица, скрываемые сгустившимися вечерними сумерками. Он разговаривал с ней, совсем не как те напыщенный индюки, полагающие, что место жены — церковь, дети и кухня, излучал комплименты. И вдруг такой удар. Правда вызывает ужас, будто самая изощренная египетская казнь. По идее, ей учиться ненавидеть безумца, маньяка, от которого лишь чудом удалось избавиться. Так правильно… Завидовала вздохам при луне, и мечтам главных героинь, завидовала влюбленным дамам, их трепету, погоням, тому, что рядом с каждой героиней оказывался отважный, истинный кавалер, а не лживый убийца, готовый ради нее на все. И завидовала тому, что всякий роман заканчивался тем, что главная героиня обретала свое счастье, и ненастья ее покидали. Соскользнув с коленей, по полу разлетелись листы бумаги, зашелестев и захрустев, приводя ее в чувства. Она кинулась их подбирать. Это никто не должен видеть, тем более — читать. — Желаете чего-нибудь, миссис… — молоденькая, не намного старше ее самой, горничная застыла на пороге. —… Кушинг! — пора привыкать, что вдова. — Нет, нет, иди. Тот, чье имя она боялась называть в слух, бестелесное существо, и все равно не в силах была вычеркнуть из своей новой жизни. Но что он делал здесь? Она не хотела, не хотела встречать его тень Все. Все кончено. Навсегда. Не желала видеть его в своем бреду, в своих кошмарах. Почему тянулся через решетку, почему она чувствовала его руки, его взгляд, его дыхание в лифте? Пора было выходить, снова вливаться в действительность, привыкать к ней, натягивать на себя, как тесную перчатку на распаренную в горячей воде кисть. Острие впивается ему в щеку. В глазах темнеет от боли, настолько сильной что даже не может закричать. Едва соображая, опускается в кресло, садится, пытается вытащить нож. Жуткие чувства, но желание вытащить лезвие сильнее. Баронету все же удается. Перед тем, как мир гаснет. Смерть, очевидно, грозила прирезать его своей косой, если не разом, то в ближайшие пару часов. И почему-то твердо был уверен, нет, знал, что Люсиль тоже умерла. Со свернутой головой лежит рядом с машиной для добычи ископаемых. Хрустальная, несчастная Эдит пробивает как шквал или смерч. Да, фантазии в агонии ярче любого детектива. Напрочь утратил связь с окружающим миром, и даже собственное имя казалось незначительным… жгучий, огонь невыносимый в своей силе, огонь яркий и… блестящий? Огонь, по мощи пламени достойный самого Ада, в котором неистовый рев демонов становился все невыносимее. В каждом отзвуке этого рева слышались пророческие нотки. Они его заберут, уволокут за грехи в самую бездну. Когда Томас очнулся, первым ощущением была боль, нестерпимая, всеобъемлющая. Казалось, с него живого содрали кожу, вывернули наизнанку и снова надели. Ныла каждая жилка, каждая клеточка, и не было возможности унять эту боль. Или хотя бы ослабить. Но больше всего болело лицо, его мерзкое, многострадальное лицо — горело и саднило так, словно на нем развели костер. В мозгу шевельнулся какой-то зачаток мысли, но тут же исчез, заглушенный. Что же все-таки случилось? — Иисус… Дева Мария…— слуга охнул, крестился, больше от неожиданной радости — молодой хозяин пришел в себя — чем от страха, дрожащей рукой оправил подушку. Ринулся за водой и бинтами, оставив господина истекать кровью в собственных постелях. В глазах тяжело, что-то давит, словно бы насыпали песка, но ему казалось одинаково бессмысленным и открывать их, и держать закрытыми, но все-таки веки опущены, ибо разлепить их не представлялось возможным. По щекам медленно ползёт что-то липкое, и мутное тягучее ощущение в животе, постепенно начинающее подбираться к горлу. Его зовут сэр Томас. Эдит ушла, уехала. Сам погибает. Такие простые предложения помогли ему прояснить для себя ситуацию окончательно. Она его возненавидела… А он… он — полюбил, и бороться было бесполезно против этого факта. Юное, хрупкое создание, почти дитя, нечто возвышенное и таинственное, неизведанное ранее, абсолютное по своей силе. Когда он стал таким чудовищем?! В какой момент это произошло и почему он не заметил перемены? Когда в нем исчезли последние проблески человеческой натуры? Немилосердный выкидыш, осколок хронического порока, никому толком не нужный, выплеск фамильного зачатия. Прятался на чердаке от отцовских ударов, и Люсиль, что вышла из той же утробы, аномально, преступно близкая, стала единственным другом, опорой, защитой. Аспиды, гладкие, черные, они извивались, поднимали головы, высовывали раздвоенные языки. Они хотели только одного — тепла. Любого тепла. Два ублюдка, которые гордо именовали себя продолжением рода. Позднее прозрение: что может быть горше? Теперь, когда видел, что своими руками убивал, осознание рвет на части. Оно не даёт забыться, жжет мозг. В этой дыре постепенно исчезает прежний, становясь всё меньше и меньше, пока не наступит час, когда совсем ничего не останется. Его лицо, освещённое лишь одной свечой, было пугающе бледным и выражало страшную муку. По вискам стекали капельки пота, плечи тяжело вздымалися при каждом вздохе, из груди вырвались хрипы и стоны.