Un peu de folie

Выбираться в театры на пьесы, музыкальные спектакли, балет, оперу – все это бесконечно нравилось Эдит, столпотворения, разливающийся в душном воздухе смешанный запах хороших духов, а также изысканные сочетания иностранных языков – мелодичных и не очень, – и треск открываемых вееров, и шорох дорого расшитых юбок, и, наконец, Искусство. Супруги Шарп отвыкли от всего этого. И не помнила, когда последний раз выбирались в театр. Британская деревня к этому не располагала, да и желания сильного не имелось. Сцена не могла сказать ничего нового – убеждал и пытался убедить Томас. Да, уличные представления, дающиеся на открытой сцене ради развлечения зевающей толпы, сменились чинными, торжественными походами в театр в вечерних платьях, а сюжеты… Сюжеты оставались все теми же, как ни взгляни, а значит не было никакого интереса. Но сегодня все обстояло иначе. История, насыщенная несчастьями и мистификациями, не могла не привлекать. В ту же секунду летящая в вихре венского вальса зала стала терять свои очертания, линии гнулись и перекручивались, искажая фигуры гротескных карнавальных персонажей, цвета меркли, бледнели и постепенно растворялись в сладкой тьме, где оставалась только музыка невидимого хора в сопровождении валторн, да и то недолго, до тех пор, пока последний торжествующий аккорд не превратился в тишину. Томас казался юным настолько, насколько это вообще возможно! Вся его поза излучала изящество, обычно недоступное столь высоким и худым людям... Но он был худ, высок и вместе с тем напоминал прекрасную работу скульптора, прекрасный пример языка тела, поскольку каждый его жест отличался манящей плавностью. За каждым движением стояла мысль. Волшебство несравненного гения разжигало солнечными лучами гаснущее воображение девы. Возлюбленного переполняли магия и таинственность, баронет, казалось, и саму землю не заставит выдавать свои самые потаенные секреты. Распахнулись окна в мир фантазии, мосты перекинулись через бездонные пропасти, маня в удивительное, необыкновенное королевство. Это было краткое безвременье чуда, ограниченное быстрым наступлением жестокой реальности, которую никакое волшебство не могло отвратить. Нет, пожалуй, зрелища более восхитительного, чем панорама заснеженного вечернего Будапешта, расцвеченного сотнями праздничных огней! Весь город, охваченный радостным возбуждением в ожидании светлого Рождества, походил на огромный ароматный пряник, щедро осыпанный сладкой сахарной пудрой и яркими шариками драже. Пушистые хлопья сцепившихся мохнатыми иголочками снежинок, мягко кружась, опускались на покатые крыши, на карнизы, украшенные гирляндами из еловых веток, на кудрявые головки детей, этих маленьких розовощеких ангелов, будто сошедших с поздравительных открыток. Могло показаться, что мерцающие на черном небе далекие светила сами, осыпаясь на землю ледяными звездочками, серебрят тротуары, мосты, меха и шляпки беспечных горожанок. Украшенные гирляндами из еловых ветвей и красных лент фасады, морозные узоры на окнах, из-за которых невозможно было разглядеть идиллию семейных посиделок, разрумяненные торговцы с лотками рождественских сластей на каждом углу, и повсюду люди. Привыкший к жизни узника тёмных коридоров, что утопают в глиняной ванне, сжимают до ноющей боли, прогоняют воздух из лёгких, в ответ наполняя их своим чернильным кислородом, Шарп даже не представлял, что можно по-иному, вокруг может быть столько народу, поэтому поначалу, растеряв весь свой пыл, перепрыгивал из тени в тень и озирался по сторонам, будто подстреленный. Неспешно танцуя свой загадочный танец в желтом свете уличных фонарей, снежинки укрывали собой черную обнаженность земли; поблескивая в прозрачных лунных лучах, влекомые легким ветерком, опускались они и ниже и ниже на желтое платье цвета веселой канарейки, на длинные светлые локоны, покрытые легкой вышитой накидкой, золотистой волной стекали по спине. Ее белая лилейная шейка, ее глаза, отразившие кристальную чистоту помыслов. — Дорогая… – прошептал, чувствуя, как сердце вырывается. Он был с ней, был законным мужем, Бог оказал ему эту великую милость! Стояла и пристально всматривалась в его спокойные, ничем не омраченные черты, словно благодатный покой перетекал на бедного, изувеченного морально, заполняя собой зияющие раны. Абсолютно доверяя, говорила ему обо всех своих сомнениях, страхах и надеждах о своем романе, надеясь услышать мудрые слова поддержки, при том что герой всех этих страшных сказок находился в каких-нибудь двух шагах от нее. В такие минуты она любила по-детски садиться прямо на ковер перед огромным зеркалом, касаясь горячей щекой его прохладной глади или задумчиво рисуя пальцами на его темной поверхности невидимые узоры. Теперь они оба сладко мечтали : замена тяжёлого труда шахтёров на футуристическую машину не могла не найти отклика у Эдит, даже если бы это оказалось лишь пустой — а ведь именно так для многих выглядела и её собственная затея. Женщина, пишущая серьёзные романы? Помилуйте, да что она понимает! А Томас… Томас, действительно, одарен, в молчаливом благоговении опускался на колени, больше всего на свете боясь развеять дивную иллюзию счастья, еще более драгоценную от того, что на самом деле он понимал всю ее утопичность. Задыхаясь от нестерпимой нежности, прикасался к стеклу, пытаясь уловить сквозь него аромат ее белокурых волос… Следовала за ним повсюду, добрый ангел-хранитель, пробуждала нежным поцелуем и убаюкивала колыбельными, каких никогда не пела мать. Невероятно прекрасная, настоящая, из плоти и крови, и уже не было в этом диком пряном вихре эмоций отчаяния и тем более мыслей о конце. Всё существо дышало единым порывом: осуществить мечту одинокой души, как и сама, сотворить чудо. Особенно когда за окном гремит гроза, даже буря, и ветер, что так безжалостно ломает не только молоденькие деревца, но и ветви древесных «старожилов», кажется, вот-вот унесёт дом, словно пушинку. Тогда особенно приятно сесть на полу возле камина, уткнуться в плечо, что обнимет, успокоит, убедит, сможет защитить от всех напастей. В последнее время их становилось много : постоянно плыла голова. Ее мучили частые обмороки. — Ты в порядке? – спросил он, замечая бледность. — Да…— пододвинулась и обняла. – Я так счастлива, что мы сюда переехали. – Улыбнулась она, обводя комнату взглядом. – Это и, правда, очень хорошее место. Она снова потянулась к нему за поцелуем. «Ты не виноват, не виноват!» — проходила мягко по спине нежными пальчиками, оглаживает позвонки под тканью рубашки. Он беспокоится, думает, что стало плохо от яда, которым угощал но правду нельзя было изменить, нельзя удержать. Нестерпимо представлять, как терзают ее врачи. Вся мука, калечащая, извивающиеся лианы, оплетавшие, отравляющие ее кровь — всё это отразилось в нем. Ему было так же больно, как ей когда-то. Извлек урок из своей ошибки, пытался сбежать от прошлого, отчаянно пытался, человек, живущий в прошлом. Живущий прошлым. И спасения от него не было. В моменты, когда в сумерки каялся за это, в груди у него поднималась какая-то необъяснимая ненависть к себе и к своему бездействию, к своей беспомощности Сейчас взвоет раненным, бьющимся в предсмертной агонии зверем, вероятно, перепугает соседей, за грехи воет и мечется, заброшенный и оставленный в одиночестве, обречённый на медленное гниение. Без должной заботы и верного ухода он разлагается заживо, захлёбывается в глине, судорожно хватая ртом спёртый влажный воздух, из-за Той, кто так щедро напоила его багровым цветом. Эпидемия искалеченного разума мисс Шарп не знала своих границ. Но струна, затягивающаяся всё туже, лишая его бытия, волокла его против воли, против доводов рассудка — к душе, что нуждалась в нем. К ее душе. Стук его каблуков по лестницам, стук дождя по оконным стеклам, стук мозга, бьющегося о череп, пульсация вен, бьющихся о кожу, тонкую, прозрачную, встревоженную, трепещущую, натянутую до предела кожу : они были такими всегда? Рука, обхватившая ее, тихо дрогнула, и другая его рука обвилась вокруг талии, взяла ее в плен, вырвав судорожный вздох — такой сокровенный, такой жаркий, остался без сердца, ибо сердце его покоилось в ее груди. Нащупав лацкан сюртука, распласталась по его груди, пульсирующей биением, ликующей, воспламененной. Она склонилась ближе, отчаянно впиваясь: ближе. Еще ближе. Еще. Бедняга познал и испытал страдания, но фундамент, на котором стоял, был достаточно тверд, чтобы не давать сломиться под шквалами ветра и проливными дождями. Дверь, закрывавшая его, служила баррикадой против мрака и холода и удерживала тепло внутри. Покачала головой и, осмелившись наконец по-настоящему посмотреть на него, увидела печаль в его глазах, зеленых, иных, но искрящихся — искрящихся чем-то, чему она не знала названия, но за что отдала бы весь мир. Не был ни трусом, ни подлецом. Возможно, в прошлом… только не сейчас, не перед ликом Добродетели. «Я доверяю тебе и верю в тебя»! Объяснить, извиниться — и будь что будет. Не позволяла отчаяться и давала силы Эдит вера — наивная, но непреклонная вера в возможность чуда в обыденной жестокой действительности, чистая вера, побудившая и его в это поверить. Она ничего не смыслила в цифрах, зато умела выстраивать логическую цепь и задавала вопросы, интересовалась, поддерживала, когда хмурился, перепроверяя чертежи и расчеты, самостоятельную работу шедевром, а потому отнесла бумаги в патентное ведомство. Снова девочка, хотела чувствовать себя счастливой, нужной супругой, чтобы муж ее скучал по ней, говорил, как он рад видеть ее, как она хороша, как светятся ее глаза, мечтала приводить его в восторг, блаженствовать в своем браке, нежиться в объятиях заботы и любви самого близкого и необходимого человека. — Герр Шарп сейчас на объекте. Вам придется подождать, фрау… — улыбнулся молодой коллега. В конце концов, уже не баронет, а конторщик, над ним довлеет определенный долг. Разве не ради жены предпринял отчаянную попытку искоренить свою проклятую мягкотелость, свой главный порок, столь проницательно подмеченный мистером Кушингом в их первую встречу? — Да, конечно…Я побуду внизу! — она заходила в лифт. Девушка умирала здесь, медленно, спокойно, без единого стона. Ее слегка повело, и , у ослабевшей, выпал ридикюль и с громким стуком упал. Оседала, и в этот момент ухватили сзади, затягивал невидимую петлю. Возможно, ей просто хотелось убивать, безразлично и красиво. Движения, походка — все было словно в идеально отлаженном механизме, плавно и четко. Механическая кукла-палач. Смерть стояла совсем рядом, корча уродливые гримасы. Зеркало отражало ее заострившиеся черты лица, небывалую бледность. Она не хороша по понятиям верхнего мира, но удивительно подходила тому, в котором оставалась… Стенать, забыться. Раз и навсегда. Томас слышал скрежет собственных зубов. От напряжения скулы свело. Примчался к трагедии одним из первых, выглядел совершенно больным. Спятившим. — Эдит ! — она безвольно висела у него на руках тряпичной куклой... или еще хуже. Марионеткой, которой перерезали все ниточки. Фея молчала. — Эдит! — Нет, нет... — он суетливо принялся трясти ее за плечи, дрожа, как в лихорадке. Любимая не реагировала. Ей было все равно. — Боже, Боже... Губы его беззвучно шептали слова молитвы. Раз за разом одно и то же. А потом... потом пришли слезы. Плакал, и муки эти были живительны. — Я… — голос не желал повиноваться красавице, но и не надо, крепко держал свое благословение, Святой Грааль. Очи ее были безумны, но и прекрасны. Серые, чистейшие, как озеро, отражающее дымчатые облака. Зовущие утонуть… Серые ?! Цена была высока: она всё же заболела. Поднялся жар, иногда впадала в беспамятство. Он обтирал лоб льдом и говорил ей что-то; она не разбирала что, но это было не важно. Находился перед ее постелью, сжимая кулаки в карманах брюк, преданный, с черными мешками на лице, как у старика. Однажды утром нашел у занавески инфернальную тварь — черного мотылька. Он всегда прилетал за мертвецами в Аллердэйл Холле. За служанкой, угасшей от чахотки, за шахтерами, погибшими под завалом, — их тела, измазанные красной глиной, принесли во двор, и несколько часов они лежали там на снегу, будто пропитывая его своей кровью; даже за отцом — Томас сам это видел. Значило ли это теперь что-нибудь? Бесполезно было убеждать себя не поддаваться суевериям. Стыдно признаться, но ощущение постороннего присутствия преследовало три дня почти беспрестанно. Сейчас оно только усилилось, да шрамы горели и едва ли не плавились, раз в полчаса он бегал в ванную, погружать конечности в воду. Рано или поздно все горести проходят… или только начинаются. И он почти машинально ответил на жест своей королевы, необычно требовательный и страстный. Для Томаса, в его исполненном стыда и вины облике, он был прощением; для нее — причастием истинной веры, и для обоих — неким ритуалом. Первые несколько секунд. Затем смысл начал меняться. Тела неуловимо напряглись, по нутру бежал ток. Она действовала со скрытым вызовом, как будто кто-то мог увидеть и понять, что в действительности стоит за ним, с коварством, с изощренным удовольствием, и с сладострастным предвкушением. Лихорадочное ощущение, которое, вероятно, правильнее всего было назвать ощущением порока. Такие фривольности связывались с образами роскошных, эксцентричных, бездумных, вульгарных неверных жен, профессиональных куртизанок — но никак не с образом добропорядочной леди, хозяйки очага. Оглядывала себя и мужчину с непреодолимым интересом, будто не помнила или не владела, и не устраивают картины под платьем, позарез нужно увидеть всё собственными глазами, а при возможности и пощупать в анатомическом театре. По его лицу прошла болезненная судорога, пряча глаза, оттолкнул, тем самым лишая ее возможности дотронуться себя. Обычно эта ее уловка производила соответствующее впечатление: устыжался потом своей неизбывной вины, своей прискорбной неспособности на столь же глубокие чувства и шел на попятный… вероятно, поэтому у него никогда не получалось с нею спорить. Но сейчас, захваченный своим гневным ожесточением, он вдруг взбунтовался. Стук в висках тут же прекратился, замер от ужаса и осознания, едва слыша свой голос будто со стороны, произнес первое пришедшее на ум, бесполезное, жалкое, глупое: — Люсиль ?! Сидела перед ним в нескольких шагах, неверный тусклый свет, исходящий от свечи, едва выхватывал из мрака очертания ее статной фигурки, но ему и не нужно было подсказок — он наизусть помнил все линии, все изгибы, все родинки своей спасительницы и чаровницы. Но существо, бессовестно растянувшееся, было похоже на неё, как две капли воды, существо это, тем не менее, не было и быть не могло Эдит, не было оно и земною женщиной. — Никогда. Я никогда тебя не оставлю, мой мальчик! — переливчатый смех снова зазвенел рядом с ним. Помнится, цепляла за подбородок, заставляя смотреть. «Я просто забочусь, чтобы у нас всё было хорошо. А тебе не нужно думать о плохом» — твердила, как в детстве, лаская черные кудри, и он покорно затихал. «Вот и славно…»- шептала она ему в ответ. Отпрянув от нее, Томас резко встал. Погасил мучительный вопрос, она не знала, кому и зачем бы задавал, но что адресован не ей, что он опять думает о чем-то своем, ей недоступном, и потому все ее фокусы напрасны. Если бы он сказал ей всю правду!.. Но только смотрел на нее, не переставая хрустеть костяшками. Потом дернулся и окаменел, на какое-то неуловимое мгновение стал копией своей, нет, их матери, осуждавшей грешки «юных ублюдков». Старая злыдня заставляла его учить псалмы, в которых тоже зияло непонятное. По вечерам, прежде чем лечь в постель, вызывала его с чердака и, поставив перед своим креслом, приказывала: «Говори, что ты сегодня заучил». Он говорил — размеренно, с выражением, за скороговорку огревали палкой, за ошибку — могли и каминными щипцами.