Un peu de folie

Стоял у окна и смотрел на закат, венчающий небо алым сиянием, легкое дуновение колыхалось в занавесках и осторожно ласкалось, принося с собой откуда-то из сада нежную мелодию, перезвон ветра. Ненормальной, подозрительной счастливой казалась ему эта радуга, два месяца вращался калейдоскоп, создавая все новые и новые чудесные, красочные картинки, чьи цвета так и не поблекли в его памяти. Конторщик… Да, сестре бы это не понравилось, ярилась бы, как от оскомины, щеки Томаса краснеют, и разливается радость. Вообще, часто интересовался проблемой, понуждаемый в равной мере обстоятельствами настоящего и прошлого, однако баронет, со своим кембриджским дипломом, изначально проигрывал большинству остальных соискателей: за его плечами не было никаких практических навыков, по той простой причине, что джентльмену его происхождения иметь их не полагалось. Работа не являлась подходящим занятием для представителя высших слоев общества, в труде своих рук было что-то низменно-ремесленническое. «В наших жилах течет превосходство. Мы — знатны, дети Джеймса и Беатрис. Мы — хозяева Багрового пика! — скептическая гримаса, искажавшая черты, свидетельствовала о том, что он не разделяет подобной уверенности. Было нечто паразитическое в этом существовнии, в багрянцем, таком же тёмном, как кровь их матери, медленно вытекающая из снесенного черепа. Адский, как смешанные с водой лужи на кафеле, берущие своё начало из зияющей в голове Картера Кушинга дыры. Такой же обжигающий, что кровавая слюна, которую выхаркивали многочисленные жёны в бывшую когда-то белой раковину. — Что за кошмар, Люсиль! — передергивало, когда она достала очередную жертву из сачка и, оборвав ей крылья, положила ее на съедение. — Зачем тебе надо? — Таков закон природы, — бесстрастно ответила, не сводя взгляда от разворачивающегося перед ними зрелища. — Все существа в нем поедают друг друга. И первыми умирают те, кто слабее. Стойкая, храбрая, злая… не желала понимать, не волновалась за его чувства. С упорством безумной подсчитывала, сколько денег уйдет на ремонт тюрьмы, его гробницы, что хранила семейство вместе с их тайнами уже не первую сотню лет, обставила гостиную и покои второго этажа, заказывала в Лондоне портьеры и постельное белье, зачем-то повесила в их спальне антикварное венецианское зеркало. Именно здесь учился обходиться без таких естественных для каждого вещей: дружба, солнечный свет, любовь. Великая грусть и великий стыд накатывали, вера в собственные силы давно покинула его. Только из-за такого отношения, метался в лихорадочной пытке, точно циркач, понимая, что законным образом никогда не получит желаемого, был близок к отчаянию, холодному, равнодушному, упраздняющему все заботы. Стал убийцей, почти животным, едва ли не полагал, что был монстром с рождения. Заледенел и ничего не чувствовал, пока Эдит не разбудила, , пробилась через стену из плотно переплетенных между собою страхов, иллюзий, несбывшихся надежд, осколки которых вделаны в вязкое вещество отчаяния. В тяжелом, налитом свинцом сознании опять начинало мутиться, но старался не позволить дурноте увлечь себя в тьму беспамятства; просто просил пить, собираясь на том, что необходимо решить. «Все пройдет, все…» — сидя на кровати, обнимала и нежно убаюкивала. Это было краткое безвременье чуда, ограниченное быстрым наступлением жестокой реальности, которую никакое волшебство не могло отвратить. И от улыбки его душа на время успокаивалась. Рядом с феей приходилось становиться сильнее, приходилось изыскивать в себе такие запасы воли и твердости, о каких и не подозревал. Но непостижимым образом это возвышало: всё, что он делал, он делал ради нее. Влажный туман сгущался за окнами, укрывая от их взгляда простирающиеся до горизонта пустоши. Он садился за деревянный кухонный стол, от неловкости и невнятного беспокойства начинал грызть яблоки, лежавшие в плетеной корзинке. —… Вы сможете начать завтра, герр Шарп? Удача, которая случается чрезвычайно редко, а применительно к нему, и вовсе никода, что возводила это событие в ранг сенсации, застала за письменным столом в приемной. Он отложил авторучку и внимательно посмотрел на окно, которое начало с шумом дребезжать. Первым делом ему казалось, что фирма над ним издевается, предлагая английскому эммигранту пост инженера-строителя. Бюро рекламации, гражданские функции служб математики, путей сообщения. Дюжина самых разных научных и промышленных исследовательских и изыскательских программ. Были и чистошерстяной ковер, и своя ванная, и облицовка стен от пола до потолка настоящим орехом. С присущим ловким очарованием поблагодарил за уделеное время и элегатно присел на краешек кресла. Перестать дергаться, — увещевал он себя. Хорошие мозги, приличное образование и желание работать. Совсем не так уж безнадежен, каким привык быть. — А! Это в своем роде интеллектуальный шок. Шок от столкновения с реальным миром, так? Откроюсь честно, когда я прочел проект… Вот это был шок! — Рошека, генерального подрядчика, легко узнать. Над его полным лицом всегда возвышалась серая фетровая шляпа с вышедшими из моды широкими полями. Он засмеялся, вспомнив былое. — И герои Древней Эллады бы пришли в трепет — развернуть Дунай! Но не стесняйтесь, не стесняйтесь, милый друг, не Вы спасли целый город, найдя утечки, осадки и сдвиги в разных частях дамбы, — но их взаимосвязь, взаимное влияние и, что самое важное, динамику изменений всех этих данных по мере подъема уровня воды? Хотя стройка растянулась почти в километре, им пришлось вглядываться в детали, чтобы увидеть ее, неясно рисовывающуюся. Яма была невообразимо огромной, лезвиеподобная прямизна ее гребня заявляла о том, что она есть дело рук человеческих. — У тебя получилось… Получилось! — встречает модная шляпка с экзотическими перьями, покачивающимися под дуновением зефира с горьковатым вязким запахом вереска, затейливая прическа — длинные, туго завитые локоны кокетливо струились вдоль чела. Обнял Эдит за плечи, мягко прижав ее к себе, девушка уперлась в его атласный жилет. Одной рукой начал гладить ее волосы, распуская узел на затылке. Прижавшись щекой к ее щеке, горячей, как огонь, он переплел их пальцы и поцеловал в уголок рта… Распахнулись окна в мир фантазии, мосты музыки перекинулись через бездонные пропасти, маня в удивительное, необыкновенное королевство. Осторожно накрыл ее невесть откуда взявшимся пуховым одеялом, в которое тут же закуталась до подбородка. Лежа на целой горе из подушек, она казалась то принцессой на горошине, то Шехеразадой в покоях могущественного восточного владыки. Их свеча всё ещё горела, несмотря на все стремительные повороты судьбы. Чудеса должны происходить, хотя бы изредка, иначе люди окончательно разучатся в них верить. Пальцы могут быть таким нежными, как кончики перышек на горлышке зимородка, знали ли ты это, о любовь? Дыхание около твоего прелестного уха как шум волн теплым звездным вечером, знала ли ты это, о любовь? Нет, конечно, райские картины, что он видел, часы, исполненные благости, не могли длиться вечно, превратились в кошмары, которые заставляли его с криком просыпаться в темноте, задыхаясь, ощущая под своими губами слезы. Сердце часто заколотилось в груди, и яснее, чем когда-либо, понял, как уязвима его леди, как много она выстрадала в жизни и как много ей еще предстоит выстрадать — странно, но он не сомневался в этом; только в грядущем страдании и был уверен. Его супруга. Его половина, его второе я, гораздо лучшее. Все границы размылись. И темное будущее стояло перед ним в ожидании. Удивительно, но горестные стоны пульсируют в его сне, прежде чем объявиться, показаться на белый свет. Не подошли, не познакомились, лишь пересеклись на мгновения, и пересекающимся прямым никогда не стать параллельными. Тени мечутся за гладкой поверхностью, шепчут его имя, как застывают в недоумении и кричат, кричат. Но криков не слышно, ибо день поглощает их, переваривая в сверкающей утробе. Резко ахнул — и сел в кровати, не видя впереди себя ничего, кроме пожирающей разум тьмы, она колотилась с такой силой, с какой бьется о стальные прутья клетки животное, желающее оказаться на воле. Не то чтобы он не ждал этого — Шарп смутно догадывался, к чему все идет, потому что нельзя убежать от себя. Но все равно хотел убежать, словно рядом свист отлично смазанного лезвия гильотины. Странное ощущение опутывало его с ног до головы. Невыдуманная фантасмагория, реальность, искаженная в зеркале: сосуды набухают червями, шрамы на кистях стали глубже заметно, проступили темные силуэты, оказавшиеся рисунками. В игре полусвета фигура кажется длиннее; длинные черные волосы падают частью, и лицо, окруженное ими, как рамкою, выглядит от контраста очень бледным, явно нездоровым блеском сияли два зеленых омута с вертикальными зрачками. Все это отчего-то не казалось больше странной нелепой выдумкой, поднялся ошарашенный неясной тревогой, что возле дома ходит кто-то невидимый. Ходит, задевая рукавами окна и насыпая на порог, на дорожки и лужи колкую паутину изморози. Похоже, он вдруг принял все случившееся, всю эту историю, как данность. Позволил себе принять ее. Затем он понял, что есть еще нечто важное, что должен узнать немедленно. Прямо сейчас! Чует мерзкую тварь, на которую, похоже, не действовали ни заупокойные молитвы, не ритуал изгнания бесов, прежде чем находит: высокий с залысинами лоб, дыра на месте носа, безгубый рот — и все это обтянуто тонкой и сухой на вид плотью желтоватого цвета, напоминающей бумагу. Сухая ехидная ухмылка, похожая на пожелтевшие бинты, которыми в позабытую эпоху торжественные жрецы опутывали почившего фараона. Фантом актаковал, склонился над забывшим, как дышать, юным почтальоном по утру. Бедняга вытянул шею, жался, словно маленькая птичка, Следующий, нежданный порыв сквозняка гасил свет и взметнул полу сорочки, как бы напоминая об ужасной миссии, которую предстояло выполнить баронету. Это что-то из сна, что-то крутилось в мозгу… Шипел про себя, дивясь собственной непокорности. Раньше ему бы и в голову не пришло спасать кого-либо, но теперь… Теперь все было не так. И мир уже столько раз переворачивался вверх дном, что уже абсолютно не понимал, что должно делать, а что нет. Но, благодаря Эдит, вкусил яблоко с Древа познания, стал отличать добро от зла. — Тронешь его, — и я в Ад за тобой спущусь, — пригрозил Томас, прикрывая мальчика собой. Бестия замерла, обдумывая услышанное, темнеющие провалы глазниц пробали сквозную до самой задней стенки черепа, а потом какая-то непонятная, но непреодолимая сила отшвырнула мужчину в сторону, словно тряпичную куклу. — Тебе конеццсс, человечишшшка… -— довольно хрипело гадкое существо. Следующий сгусток энергии, от которого не увернулся, заставил его припасть на одно колено. Было адски больно. Нельзя сдаваться, инфернальнын гости каким-то образом могли физически воздействовать на живых, могли бы добраться до леди Шарп! Вместо крови кипел чистый морфий. злодей, палач, извлекал из каких-то невообразимых глубин извращенный сплав трепетного благоговения, страсти, тоски, нежности, ревности и всепрощения, искушения и преклонения. Он готов рискнуть и набраться смелости, прыгнуть как в воду, задержав дыхание и зажмурившись. Отчего-то было нестерпимо холодно, точно туман окутал его, проник во внутрь, запутал мысли и чувства и оставил пустую оболочку, которая встает только потому, что ей приказал хозяин. Сильно ударился о стену и где-то на грани между сознанием и забытьем, с непередаваемым удивлением и каким-то суеверным ужасом, следил, как в повернутых ладонях разгораются маленькие огоньки. Сперва совсем слабые, постепенно они становились ярче, превращаясь в ленты пламени, танцующие и раздвигающие окружавший их ночной мрак. Логика твердила, что это его приложили затылком о паровой орган. В глазах двоится? Но нет — движения монстра становились всё скованнее, гневное рычание превратилось в захлёбывающийся плач, и вот Оно, наконец, стало отползать в противоположный угол комнаты, становясь всё меньше и незаметнее, превращаясь в бесформенную массу гнили, которая с хлюпаньем распалась, взорвалась.