Ночное марево

Когда-нибудь здесь должна была появиться история про двух взрослых, которые объединились не из-за совместной работы или даже хобби. Они объединились только из-за неё — из-за усталости. И только во вторую очередь из-за работы. Они объединялись прямо сейчас, сидя вдвоем на диванчике в офисе, пока с удовлетворением пили баночное пиво. Конец рабочего дня. Рейген вальяжно развалился, сняв пиджак и забросив галстук себе на плечо. Он громко хлюпал светлое пиво, не стесняясь испачканного пенкой рта, и расслабленно смотрел в окно, где плавала сумеречная городская зыбь. Дым от сигареты витал вокруг него горьким флером, не успевая улетать в форточку. Чудом не чураясь запаха сигарет, Серидзава неловко держал свою банку меж колен, пытаясь также вальяжно сидеть рядом с начальником. Но у него никак не получалось отпустить себя. Максимум, что он осилил — это ослабить узел галстука и расстегнуть пиджак. Сегодня ровно год, как они работают вместе. Казалось, за это время между ними должно было установиться подобие комфортного партнерства, где Кацуя сможет почувствовать себя в своей тарелке, однако почему-то все складывалось немного… странно. Рейген строил из себя лидера — каким, собственно, являлся — и закрывался в этой должности сверх необходимого. Такой нагрузивший себя ослик, который решил вытягивать не только свой груз, но и грузики всех окружающих. Они давят в себе всё, что не функционально, всё, что делает их ранимыми перед лицом ответственности и угрозы потерять авторитет. Даже жаль иногда, что не человек будто перед тобой, а его социальная роль. Друга. Начальника. Это сложно понять. Где их границы? Кто тебе этот начальник? Этот друг? Что с ним можно делать, что говорить? Что можно позволить себе? В ответ на вопросы о возможных причинах тоски, в которую Аратака начал проваливаться всё чаще, Экубо знающе намекал Серидзаве, мол, по форме тот не подходит для того, чтоб закрыть собой дыру в душе Рейгена, оставшуюся после ухода Моба. Там нет места рослой дылде-социофобу с бритым затылком. Там до сих пор теплится свет, чуждый и не принимающий. — Знаешь, — внезапно подал голос Рейген, отвлекая Серидзаву от рассуждений. Он держал опустевшую банку на коленях, флегматично смотря перед собой. — Я очень устал, — пальцами Аратака начал расстегивать верхние пуговицы рубашки, вынуждая Серидзаву рефлекторно уткнуться взглядом в свои остроносые ботинки. — Иногда мне кажется, что я с трудом могу дышать. Что душу себя с каждым новым вдохом. Глаза поднимать Кацуя не осмеливался. Он не был готов к таким откровениям. Он до сих пор плохо разбирался в общении. Он боялся всё испортить. — Серидзава, ты… — голос спокойный, почти неживой. Тронь и он просядет под собственным весом, обрушится сам в себя, как плохо спроектированный мост. — Скажи, каково тебе сейчас, после ухода из Когтя? Как ты себя чувствуешь? — Я… — Кацуе хотелось поднять взгляд, но он не позволял себе. — Благодарен вам. Мне намного лучше. И он не врал. А еще ему хотелось открыться. Хотя бы ненамного, но достаточно, чтоб считать, что попытка сделана. — Кажется, у меня получается отпустить ту, прежнюю жизнь. С вами я… вижу дальше своего зонтика — Стал полезным членом общества. Рейген внезапно хрюкнул, будто выныривая на секунду из забытья. Серидзаве захотелось проверить, улыбался ли тот. — Не спорю, что наш бизнес очень полезен. Более того, он даже процветает сейчас. — Рейген вздохнул. — Хотел бы я дать тебе полноценный соцпакет, страховку, ты знаешь… — что-то в его голосе пригласило вернуть взгляд на лицо — с горькой ухмылкой; на жестикуляцию рук — небрежный мах длинной ладони в воздухе. — Все те привилегии, какие есть у каждого старательного работника. — Рейген-сан, я вам и так очень благодарен! Меня все устраивает! — с нервным смехом и улыбкой воскликнул Кацуя. Не дай бог чего… Он же ничего нормального в жизни не найдет, если его уволят. — Перестань, — отрезал Аратака. Серидзава промолчал, крепче сжав пиво в обеих ладонях, стараясь не деформировать случайно алюминиевые стенки. Ему хотелось съежиться каждый раз, когда Рейген затевал разговор об этом, втянуть плечи в себя настолько сильно, чтоб скрутиться в шар. — Эй. Иногда Рейген мог говорить с какой-то пробирающе мягкой интонацией. Смотреть внимательно, перехватывая взгляд своими карими блюдцами под тенью нависших с укором бровей. Он это часто делал — по своей природе он действительно видел нечто внутри других, что делало его почти экстрасенсом. Не худшим, чем самые сильные из них. Он знал каким-то образом, что человеку нужна помощь. И какая. — Серидзава, я знаю, что говорю. Ты заслуживаешь это. И… Вздохнув, он упруго поднялся, подошел к окну. Фонари мерцали ярче в сгущающейся ночи, обволакивая его острый силуэт. Когда Аратака заговорил снова, задумчиво, едва слышно, прошло какое-то время. Серидзаве оно показалось вечностью. — Ты трудишься так ответственно, что мне хочется быть ответственным боссом для тебя. А потом, добавил: — Спасибо. Кацуя едва дышал, впитывая в себя эти слова. Он не двинулся даже тогда, когда Рейген, обернувшись, с улыбкой похлопал его по плечу и сказал, что рабочий день окончен. Увидимся завтра.

*

Интересно, как Серидзава — широкий, высокий — сам будто становился зонтиком другим. Аратаке достаточно просто встать рядом, дрыщ дрыщом в синтетическом пиджаке, и внезапно тебе комфортно и безопасно. По-настоящему. Даже если этот зонтик до сих пор рефлекторно щурится от солнца, отказываясь носить очки, и пишет инструкции на все случаи жизни. Иногда хотелось сострить, мол, непрактично в нашем мире тратить столько бумаги, лучше перейти на электронные записки, хранить всё в облаке — но это было бы слишком жестоко. Где-то внутри тот самый эгоистичный сморчок, ранивший достаточно людей (Моба) в недавнем прошлом, останавливается — задумывается, взвешивает. Сморчок принимает заказ от очередного клиента. Говорит, потустороннее нечто творится заброшенном детском доме. Говорит, там голоса, шорохи, пробирающий до загривка холод. Конечно же, Аратака берет Серидзаву с собой. Конечно же, присутствие Моба по непонятной причине кажется лишним.

*

Они входят внутрь: под ногами скрипят доски и царит внутри пыльная темнота. Вечерний теплый свет едва пробивает её сквозь щели меж старых досок. Кацуя следует за Аратакой, как бесшумная скромная кошка, инстинктивно прикрывая его спину. Аратаке было бы спокойнее, если бы тот что-то говорил: если бы болтал о чепухе, если бы делал едкие замечания если бы... не напоминал своими манерами Моба. Это путало. Заставляло разум падать в диссоциации. В центре прохладного холла, полного мертвых игрушек, бесхозных машинок и грязных рваных матрасов, что-то уплотняется, зависнув в воздухе, закручивается и формирует…фигуру. Кого-то невысокого. С большой человеческой головой, тонкой шеей и узкими плечами. Этот образ не пугал, не совсем, скорее взывал к какой-то дикой тоске за всеми слоями Рейгеновых внутренностей — метил прямо туда. Присутствие Кацуи позади чувствовалось почему-то так же физически — тепло тела, запах одеколона, окутывающего насыщенной терпкой волной, едва слышный звук частого дыхания. Рейген заметил, что инстинктивно сделал шаг назад, будто чтобы быть ближе к этому звуку и подальше от призрачного, взывающего к чему-то ребенку. Кажется, Рейгену нужна чужая защита от того, что стоит перед ним. Кажется, самому ему этого не осилить, даже обладай он эсперской силой. Или просто человеческой силой. — Се-серидзава, — закрыв плотно глаза, выдавил Рейген. — Как думаешь, что нам делать? — Рейген-сан, он просто стоит перед нами. Молчит. Честно говоря, я не знаю, чего он хочет. — Давай изгоним его. — Но… — конечно же, большое мягкое сердце Кацуи противилось этому. Рейгеново тоже. — Пожалуйста. Я не хочу видеть эту маленькую фигурку. Я чувствую себя бессильным перед нею. Я не хочу, чтобы он произносил хоть слово, даже учитывая, что он решил показаться именно мне. Мне кажется, что это я его бросил.

*

Серидзава бы многое отдал, чтобы поговорить с кем-то о Рейгене. По-настоящему. Даже после бесед с остальными ребятами, он чувствовал, как упускал что-то. Непостижимое. Очень важное и не дающее ему покоя. С тех самых пор, как Экубо сказал о дыре внутри, хотелось понять, какова она. Хотелось запустить в неё руки, прорваться сквозь оболочки. Окунуться полностью и нащупать — вот оно, его душа. Где её края? Где её вес и плотность? Где надо быть, чтобы оказаться внутри неё? Кем надо быть, чтобы её залечить? Разрушенный, только начавший становиться собой Серидзава никогда бы не понял это без посторонней помощи.

*

Рейген полностью окунулся в чужое тепло, столкнувшись спиной с Кацуей, врезавшись ему в грудь. Тот вздохнул от неожиданности и намеревался было отодвинуться — уже слетали с его губ «Простите», как Аратака, вслепую ухватившись, ладонью удержал за локоть. Белый силуэт, уже непрозрачный ни разу, стоял перед ним. Ростом по пояс, огромные глаза зияли черными дырами под абсолютно белоснежной челкой. Ничего не выражавшие, они заставляли внутренности кипеть немым укором. Осуждением. Разочарованием. Как можно буквально ничем воплотить столь сильную эмоцию? Как….

*

— Ты бы оказался прав, если бы сказал, что я… Я его боюсь. Действительно боюсь. Кажется, за всю мою практику изгнаний духов, это было самое страшное, что я видел. Спасибо, (что помог мне это пережить) что разобрался со всем. Сам. Мне нравится, когда ты ведешь себя самостоятельно. Кацуя не моргает. Лишь тяжело накаляется внутри, где-то в груди, в животе, и он всеми силами пытается не падать в это ощущение, как в бездонный колодец. — Я не разобрался с ним, просто отпугнул. Мне кажется, это было подстроено. Не уверен, что дух принадлежал этому месту. И был ли это дух. Скорее сконцентрированная до состояния ядра звезды эмоция. С червоточинами. Кацуя определенно знал одно. Даже слишком определенно. — Вы должны туда вернуться. Он хотел, чтобы вы с ним остались.

*

После разговора Рейген метался в четырех стенах — метался от страха. Кацуя же изнывал от невозможности понять, чем он может помочь. Никто из ребят не заходил к ним подрабатывать, был самый разгар экзаменов, поэтому Серидзава места не находил себе от чувства, что Аратака, ставший лихорадочным, несобранным, дерганным, заперт с ним. Пространство, прежде успокаивающее и уютное, сдавливало Аратаке грудину. Рутина сдавливала грудину. Он вел себя словно до ужаса медленно утопающий, только вода была лишь в его голове. Кацуя же понимал, как его личные границы нарушаются, становятся все меньше. Они сидели вместе. Они работали за одним столом. Они не расставались надолго. Они шли под одним зонтом во время дождя, как в типичной романтической драме. Он наизусть знал запах Рейгенового лосьона после бритья, марку порошка для стирки рубашек. Запах душного, сумасбродного отчаяния. В один из разов, когда они совместно разбирали документы, сидя рядом, Аратака повернулся в сторону. Кацуя же почувствовал себя ужасно слабым человеком, человеком без воли, когда нагнулся ухватить носом отголосок тепла у Рейгена за ухом, вблизи шеи. И отстранился в доли секунды, сделав немой вдох. Если Рейген что-то и понял, то не подал виду. Что с ними происходило? Интересно, какая близость нужна, чтобы уже наконец почувствовать в теле Рейгена продолжение себя?

*

Рейгену во сне являлись призраки. Их невесомые трансцендентные тельца кутали его тяжелое, слишком плотное тело тонкими нитями, оставляли за собой красноватые горящие следы на коже. Он рычал на одного из них, пытаясь отпугнуть. Обнажал зубы и плевался слюной, но ничего не срабатывало. Призрак лишь смотрел на него провалами глаз, молча и бескомпромиссно. Рейген орал, чтоб его оставили в покое, чтоб уже убили прямо на месте, лишь бы бросили уже мучиться одного. Призраки в этой просьбе отказывали. Будто была у них глупейшая бухгалтерия, не разрешавшая самого простого, понятного шага. Я не приму вас, я не хочу вас видеть, вас не существует. Наступало утро, и белым ясным светом прогоняло тьму. В сознании Аратаки когда-то не существовало идеи, что Моб покинет его сторону. Он знал, что тот однажды вырастет, пойдет учиться, найдет работу, заведет семью, попрощается с родителями, сам скончается в кругу родных. Но вот что уйдет от Рейгена…. Сознанию Аратаки будто не хватало производительности, чтобы осмыслить эту мысль в полную силу. Во всех оттенках её правдивой неизбежности. Он закуривал, кислым горьким дымом пугая Серидзаву, нарочно заставляя чувствовать неудобство. Кажется, невольно хотелось проверить, насколько он может быть неудобным для Кацуи, чтобы ему тоже захотелось сделать шаг в сторону. Шаг, который он все равно однажды совершит. Еще Рейген смотрел на Кацую и, возможно, подумывал о том, чтоб забраться к нему на колени, прижаться грудью, сжать бедрами его бока. Высокое крепкое тело, эсперский концентрат силы, подходящий зрелый возраст. Это заводило. — Я документы по папкам разложу, если вы не против. Коллеги посоветовали мне начать вести календарный учет нашей работы. — Значит, мнение коллег важнее моего….? — А? — Ничего, это хорошая идея. Я все равно уже давно ее обдумывал. Внедряй. Гоу фор ит. — А…Слушаюсь, босс.

*

Их отношения зашли в тупик. Глухой, темный, где нет ни дверей, ни замков, ни ключей к ним. Серидзава чувствовал, что застрял в капкане между профессиональными отношениями и теми не_профессиональными, о которых он думал и не знал, что о них думать. Отчаянно хотелось вернуть в себя то чувство силы, которое он ощутил, когда спас Рейгена на последнем этаже высотки. Закат кричал над ними, палил рыжим огнем, стальные балки нагрелись от накала той битвы, а Кацуя без лишней мысли и промедления открыл перед будущим боссом зонт, заслоняя его спиной. С тех пор он будто становился меньше, ещё большей тенью себя — без шанса проявиться, носильщик чая и документов, призрак Моба, изгоняющий призраков по щелчку Рейгеновых пальцев. Кацуя был больше этого. Он почему-то понимает это сейчас как нельзя яснее. Но Рейген пока сильнее Кацуи.

*

Рейген в объятиях Серидзавы задыхался. Он бы солгал, сказав, что помнит, как в них попал. Когда пузырь решил схлопнуться прямо у них на глазах; рвануть и накрыть обоих. Когда отрываешь от себя что-то важное, первое действие — заполнить дыру. Давай притворимся с тобой, что я что-то чувствую, что я притворяюсь неспроста, что ты тоже что-то ко мне чувствуешь. Что я не пользуюсь тобой просто так. На свою погибель Кацуя в его руках был внимателен и податлив, нервозен и крепок, резок и силен. Он явно отдавался настолько, насколько Аратака себе не позволяет. Но боже, он пытается. Он так пытается. — Пожалуйста, погоди. Давай поговорим. Давай мы…. — шептал сбивчиво Рейген, уговаривая скорее себя. — Вы передумали? — Кацуя замер около его шеи, не дыша, остановив запальчивое метание ладоней по чужой груди. Его ладони горели, оставляя влажные следы пота. Казалось, тело Аратаки под ними начинает крошиться изнутри. Даже если физическое влечение существует (и крайне ярко себя проявляет), это еще ничего не значит. Рейгену претила мягкость, инфантильность Кацуи, социальная неразвитость. Больше не хочется быть учителем никому. Наоборот, есть жажда общаться с эмоционально-зрелыми, учиться у них самому, вытаскивать себя за шкирбан из стоялых, словно речная протухшая вода, проблем. Перестать тягать других собственными руками, а самому, наоборот, отдаться-довериться, поверить, что кто-то желает тебе лучшего, чем ты желаешь сам себе. — Ни-ничего. Давай… дальше. Серидзава целовал его невесомо, так, будто от каждого касания Рейген может раскрошиться на мельчайшие частички. И в этом была своя правда. Было что-то особенное в том, чтобы попытаться отпустить себя перед кем-то другим. Чтобы осознать себя, без жалости и самоненависти, хрупкой чашкой — с тонкими керамическими стенками, звонкими на просвет. Чашечкой, нуждающейся в обереге. В зонтике, может. Даже то, как Серидзава сдерживал ощутимую крупную дрожь, даже в том страхе и желании, которыми пах его холодный пот, ощущалось то, чего Аратаке не хватало. Он был боссом. Он стал хорошим человеком для Моба. А кем… Кем он еще может быть?