Незнакомка из Сены

      Патологоанатом-романтик. Звучит довольно нелепо, не так ли? Особенности профессии уже предполагают в человеке прагматичный, и даже циничный взгляд на эту жизнь. Томление и вздохи, прогулки при луне, сочинение любовных виршей сомнительного качества с непременной рифмой «кровь-любовь»… Да полно. Автор просто издевается над почтенным сословием патологоанатомов. И, тем не менее, один из сих достойных мужей однажды свел с ума всех художников, поэтов, скульпторов и тех, кто причислял себя к богемной публике. Дело происходило в Париже в 18… а впрочем не важно. Примерно во второй половине девятнадцатого века. Думаю, это кое-что объясняет. Парижане того времени все были немного романтиками и поэтами.       А началось все самым прозаичным образом. В Сене выловили труп девушки. На вид ей было не больше шестнадцати. Следов насилия не обнаружили. Стало быть, она ушла из жизни добровольно. Личность утопленницы, а также причина, побудившая ее покинуть этот мир, так и не были установлены. Она осталась в истории под именем «Незнакомка из Сены». Этот случай, скорее всего, канул бы в Лету (мало ли таких житейский трагедий случалось в Париже, да и не только в нем). Вот только патологоанатом, который выяснял причину смерти, оказался в душе поэтом. Удивительно, но тело и лицо Незнакомки почти не были раздуты и изуродованы, как это бывает с утопленниками. Он вглядывался в нежные черты юного лица, на губах которого застыла какая-то странная, загадочная улыбка и пытался понять, разгадать ее. Мы никогда не узнаем, что при этом творилось в душе «доктора смерти». Возможно, он думал о бренности всего живого и хрупкости красоты. И тогда мысль остановить неизбежное и запечатлеть мгновение молнией мелькнула в голове замечтавшегося патологоанатома. Он снял с лица Незнакомки гипсовый слепок, сохранивший покой и загадочную улыбку. Так гласит легенда. Слепок, как предмет искусства попал в антикварную лавку. И вот тут началось.       Богемная публика Парижа дружно сошла с ума. «Незнакомка из Сены» прочно завладела умами и сердцами. Каждый стремился разгадать ее Тайну. Ей посвящали тысячи стихов, о ней писали повести и эссе, ее пытались запечатлеть на полотнах художники, ее лепили скульпторы. Она вдохновляла. Каждый искал и находил в ней свою мелодию, рифму, образ. Муза из потустороннего мира. Это так манило и притягивало. Особенно в наступавшую эпоху декаданса, одним из символов которого могла бы считаться белая лилия. Ведь ее восковые цветы с сильным запахом навевают мысли не только о чистоте, но и о смерти.       В то самое время, в богемном Париже жил и творил молодой художник Этьен Ленуар. Впрочем, мы употребили слишком громкое слово «творил». Жил надеждой сотворить что-нибудь стоящее в живописи, так будет точнее. Но шедевры — дело весьма капризное. Они не создаются вот так, по одному желанию художника. А кушать хочется всегда. Потому юный Этьен перебивался кое-как случайными заказами. В основном это были театральные афиши или реклама. Честолюбивый художник презирал себя за эту «пачкотню», как он величал такого рода работу. Но пока это была единственная возможность не умереть с голоду.       — Гордости во мне ни на грош, — бормотал про себя Этьен, бесцельно бродя по весеннему Парижу. — Да и таланта видимо тоже. Мазня для рекламы — вот мой потолок. Какие уж тут шедевры.       Так, в приступе самобичевания и чернейшей меланхолии юноша сам не заметил, как оказался в тихом, малолюдном квартале у дверей антикварной лавки. Этьен заходил иногда в такие места. Его вдохновляла таинственная атмосфера, связанная со старыми вещами. А иногда среди них попадались подлинные произведения искусства. Разумеется, купить их он был не в состоянии. Однако они пробуждали любопытство. А потом из-под его карандаша появлялись изящные эскизы увиденного, преображенного буйной фантазией. Этьен рисовал парковые ворота в причудливом чугунном кружеве, заплетенные роскошными вьющимися цветами; морские волны, бьющиеся о скалы, на которых сидели прекрасные русалки с жемчугами, вплетенными в их зеленые косы; букеты из кораллов в вазах из огромных раковин, ночное небо со звездами, в сиянии которых носились нежные, воздушные феи. Да мало ли куда еще могла завести художника его фантазия. Эту часть своей души Этьен тщательно оберегал от чужих, насмешливых взглядов. О существовании эскизов знал лишь самый близкий его друг, Луи Эрве, на скромность которого в этих вопросах вполне можно было положиться. Кто знает, может быть, сегодня нашему фантазеру-художнику тоже посчастливится увидеть что-нибудь стоящее в этой лавке? Этьен толкнул дверь.       Знакомая сумрачная и таинственная атмосфера мягко окружила художника, заставив забыть о времени и пространстве. Казалось, здесь не было ни того, ни другого. Вечно существовала эта лавка с древностями и вечно сидел в ней за прилавком старый Бахман, в неизменной красной ермолке и круглых очках, поблескивающих на его крючковатом носу. Старик был погружен в чтение древнего манускрипта, и казалось, даже не заметил посетителя. Однако Этьен знал, что это обманчивое впечатление и хозяин лавки зорко следит за всеми его передвижениями. Художник огляделся, отмечая про себя знакомые вещи. Им он даже слегка улыбнулся, как добрым друзьям. Внезапно взгляд его привлекло что-то белое на стене. Некий диссонанс в царящем здесь вечном полумраке. Будто кто-то громко крикнул в тишине. Этьен подошел ближе. Гипсовая маска. Лицо девушки. Глаза закрыты, а губы слегка улыбаются. Удивительно притягивающее лицо, завораживающая улыбка. А в ней великая тайна молчания. Как хочется молчать вместе с ней. Душа будто успокаивается, исчезают все тревоги, печали, само время исчезает…       — Сударь, — резкий, насмешливый голос заставил Этьена сильно вздрогнуть и вернуться из мира грез, — вы стоите неподвижно уже четверть часа. Я уж подумал было, не примерзли ли вы к месту. Что, не отпускает Незнакомка?       — Это и есть Незнакомка из Сены? — хриплым от волнения голосом уточнил Этьен. — Та самая?       — Она самая и есть, — кивнул головой старый Бахман. — Много здесь вашего брата перебывало. Поэтов да художников. Как пчелы на мед летят. Все смотрят на нее. Того и гляди, дырку прожгут.       Этьен бросил еще один взгляд на ставшее уже родным лицо. Мысль уйти и расстаться с ней показалась пылкому художнику мучительной, почти смертельной. Отныне и навсегда они должны быть вместе. Уж он постарается, чтобы ей было уютно на новом месте. Однако хватит ли его скудных финансов? Этьен достал кошелек. Весь сегодняшний заработок. Придется потуже затянуть ремень. Опять голодные спазмы в желудке. И за квартиру нечем платить. Но разве можно теперь жить без нее, его прекрасной Музы? Нет. А он как-нибудь выкрутится. Не впервой. Этьен твердой рукой выложил на прилавок деньги.       Гипсовое лицо Незнакомки заняло свое место в крошечной, темной комнатке, которую снимал молодой художник. Он повесил ее над мольбертом, и с тех пор жизнь его была полностью подчинена Музе. Самой заветной мечтой Этьена стало нарисовать ее портрет. Причем нарисовать так, чтобы все, кто увидит его надолго забывали обо всем на свете. Однако это оказалось делом непростым. Этьен рисовал и уничтожал. И вновь рисовал, и вновь яростно уничтожал. Иногда с проклятьями топтал рисунки, рвал их на мелкие кусочки. А между тем, с бумагой дела обстояли не так уж хорошо. Ее было мало. Так что в ход шло все, вплоть до обрывков обоев. А шедевра все не было. Глаза… Этьен не мог воспроизвести эти закрытые глаза. Какими они были? Нежно-голубыми? А может черными, как небо в безлунную ночь? И взгляд. Как она смотрела на мир? С горечью или радостью? Суровый или ласковый свет мерцал в ее взоре? И эта улыбка… Как передать ее покой? Какое чудо должен сотворить художник, чтобы зритель перед его картиной был заворожен этой тайной также, как заворожен был сам Этьен? Сложность заключалась еще и в том, что он ничего не знал о своей модели. Не за что было зацепиться. Не от чего оттолкнуться. И никто не мог ему помочь. Она была абсолютной загадкой. Часами сидел Этьен, вглядываясь в знакомые до дрожи линии, в тщетной надежде понять, постичь ее. Нередко говорил со своей Музой. Ответом было лишь молчание да отблески теней, пробегавших по белому лицу. И тогда мертвый гипс оживал, менялось выражение, иной оттенок приобретала улыбка. Но, возможно, все это были лишь плоды фантазии слишком пылкого художника.       Однажды Этьен подумал, что мог бы лучше понять свою модель, если бы увидел то самое место на Сене. Где ее нашли. Будучи уже три дня в добровольном затворе, он неожиданно подорвался, но тут же пошатнулся и присел обратно на стул. От вынужденного поста закружилась голова. Однако Этьен не оставил своей мысли. Лишь поумерил прыть. Медленно он добрел до нужного места. Обычное, ничем не примечательное. Таких мест на Сене пруд пруди. Серые каменные ступени вели прямо к воде. Мост неподалеку. В целом унылое место. И только цветущая ветка каштана вносила жизнь в этот скучный пейзаж. Этьен присел на гранитную ступеньку, достал из кармана блокнот и принялся зарисовывать то, что видел. Больше по привычке, бездумно. Он старался представить Её. Как она спускалась к воде или стояла на мосту       — Ленуар, и ты здесь! — окликнул его веселый голос. — На этом месте можно встретить всех поэтов и художников Парижа.       — Здравствуй, Луи, — Этьен поднял голову на голос и улыбнулся. — Я рад тебя видеть.       — Я тоже. Однако вид твой мне совсем не нравится. Давно ел в последний раз?       — Да… в общем, недавно, — выдавил из себя молодой художник.       — А врать ты никогда не умел, — строго сказал его друг. — Ты в зеркало на себя когда смотрел? Худой до прозрачности. Глаза только остались. Так, пошли со мной. Я нынче при деньгах. Так что накормлю.       — Но… это не очень…       — Давай, давай. Без разговоров, — Луи подхватил приятеля под руку. — Развеешься хоть немного. А то на привидение похож. Смотреть страшно. — И друзья направились в кафе-шантан.       Луи Эрве тоже был художником. Недавно ему исполнилось двадцать восемь. Своего шедевра он все еще не нарисовал. Но не унывал и верил в свою счастливую звезду. Он сошелся с Этьеном несколько лет назад, хотя более разные натуры трудно было себе представить. Ленуар был молчаливым юношей, погруженным в себя и свои фантазии. Он избегал шумных компаний, был воздержан в вине и редко заводил интрижки. Хотя и обладал самой привлекательной внешностью. Тонкий и грациозный, с точеными, словно камея, чертами лица и огромными синими глазами, излучавшими мягкий свет. Женщины восхищались его глазами, черными кудрями и делали массу намеков. А иной раз и весьма откровенно шли на штурм. Но тщетно. Ни одной пока не удалось затронуть сердце художника.       Сероглазый блондин Луи, напротив, любил пестрое, шумное общество, был завсегдатаем богемных вечеринок и слыл ловеласом. В настоящее время его любовницей являлась некая мадам Анриет, хозяйка кафе. Потому Луи имел возможность питаться несколько лучше, чем его коллеги по ремеслу. Однако натура у него была щедрая и попавшие в беду собратья всегда могли рассчитывать на его помощь. Эрве просто обожал устраивать дела других. Он дружил со многими, но привязан был только к Этьену. Как к младшему брату. Чувствовал какую-то душевную тонкость молодого художника и Талант. Хотя другие пока едва замечали Этьена, Луи Эрве знал для себя, что когда-нибудь этот мальчик очень всех удивит.       Ну, а пока мальчик сидел в кафе и жадно поглощал все, что лежало на тарелке. Он жутко стеснялся своего аппетита, но не мог оторваться от такой соблазнительно пахнувшей, такой вкусной пищи.       — Я твой должник, Луи, — наконец выдохнул Этьен и отодвинул от себя тарелку.       — Да брось, — махнул рукой Эрве. — Какие счеты между друзьями? Эх ты, мечтатель. Одними грезами не прокормишься. Что, сильно Она тебя прижала? — взгляд старшего художника был полон сочувствия.       — Да, — нехотя ответил Ленуар. — Думаю о ней все время. О лице ее, глазах. Какая она была?       — Знакомо, — вздохнул Луи. — Когда-то и со мной было так. Думал, руки на себя наложу. Что-то, в ней… не знаю, как сказать. Она улыбается, будто поняла что-то пред смертью. Что-то важное.       — И ты с ума сходишь от того, что никогда не узнаешь, что это было, — подхватил Этьен. — Говоришь с ней, умоляешь. А в ответ молчание, от которого в ушах звенит.       — Ленуар, — в отчаянии Эрве схватил его за руку. — Как друг тебя прошу, оставь ты ее. Пускай покоится с миром. Она ведь с собой забрать может. Помнишь Кольера, поэта? Его ведь едва успели с моста снять. Тоже слишком увлекся. Забудь ее. Жизнь одна. Так живи. Подружку тебе надо завести. Развеять темноту в голове. Оглянись вокруг. На сцену глянь. Вот номер Ми-Ми. Разве она не хороша?       На сцене заканчивала свой вокально-танцевальный номер яркая брюнетка, лет двадцати пяти. Зал ревел от восторга. Певица раскланивалась и посылала воздушные поцелуи. Потом исчезла за кулисами, успев однако поймать приветственный взгляд Луи.       — Идем, я вас познакомлю, — сказал поднимаясь Эрве.       — Зачем? Ну зачем? — смущенно сопротивлялся Этьен. — Она устала и это неудобно…       — Мне здесь удобно все, — тихо засмеялся Луи, увлекая приятеля за кулисы.       — Появился, наконец, изменник, — воскликнула Ми-Ми, когда оба художника возникли на пороге ее гримерки.       — Здравствуй, моя прелесть, — Эрве заключил певицу в объятия. Здесь он был как у себя дома.       — А как же твоя мадам? — надула губки Ми-Ми. — Два дня назад она меня таким ледяным презрением окатила в своем кафе. Будто я полное ничтожество.       — Ты самый спелый персик во всем Париже, — уверил ее художник. — А мадам ничего не узнает, если мы ей ничего не скажем.       — Ох, искуситель, — томно проворковала Ми-Ми, целуя его.       Дверь гримерки снова распахнулась, впустив хорошенькую восемнадцатилетнюю девушку.       — Аньез! — воскликнула Ми-Ми. — Ты весьма кстати. Мы собираемся провести веселый вечер. А для прекрасного юноши…       — Я забыл представить, — спохватился Луи. — Мой лучший друг, художник Этьен Ленуар.       — Я запомню это имя, — кокетливо взглянула на юношу Ми-Ми. — А это моя подруга, Аньез. Мы вместе выступаем на сцене. Я думаю, она согласится составить нам компанию.       — Я не возражаю, — Аньез солнечно улыбнулась. И вся она была какая-то очень живая, настоящая, с нежным румянцем и сияющими черными глазами. На Этьена будто свежим воздухом повеяло.       «А может это и правильно, — внезапно подумал он. — Жизнь одна. А я, устремляя взор в потусторонние тайны, могу упустить что-то важное здесь». — И он улыбнулся девушке, уловив взгляд Луи, который одобрительно ему подмигнул. Вечер обещал сложиться весело.

***

      Утро застало молодого художника в маленькой комнате Аньез. Вчерашняя вечеринка закончилась в ее объятиях. И теперь Этьен чувствовал себя не лучшим образом. Нет, им было хорошо вместе. Однако что-то грызло его изнутри. Чувство вины. Будто он изменил своей Мечте, своей Любви, своей Прекрасной Музе. Он хотел постичь ее Тайну, и сам же все разрушил. Теперь уже никогда не напишет свой шедевр.       Этьен взглянул на девушку, доверчиво устроившую головку у него на груди. Утреннее солнце слегка золотило ее каштановые волосы. А лицо было таким нежным, таким спокойным, умиротворенным. Художник лишь тихо вздохнул. Нет, она ни в чем не виновата. Виноват он. Если уж решил постигнуть Тайну, создать шедевр, нужно на том и сосредоточиться. Отбросить все манкое, земное. Все то, что так щедро дарила ему Аньез. Он знал, чувствовал, отдавала она ему все самое лучшее, что имела. Но не могла дать того, что он искал. Это было лишь во власти Незнакомки, чье лицо взирало на него со стены темной каморки. И он откроет ее Тайну, чего бы это не стоило.       Осторожно, чтобы не разбудить спящую девушку Этьен высвободился из ее объятий и принялся одеваться.       — Уходишь? — грустный и тихий голосок прозвучал у него за спиной. Аньез села на кровати, закутавшись в простыню       — Спасибо за эту ночь, — Этьен нежно провел рукой по ее лицу.       — Глупый, глупый, — девушка прижалась щекой к его ладони. — Куда бежишь? Чего ищешь?       — Совершенства, — тихо ответил художник.       — Да есть ли оно на свете, Совершенство это? — вздохнула Аньез. — Я знаю лишь одно совершенство — любовь. А Незнакомка твоя поведет тебя самой тяжелой дорогой. Будешь брести, спотыкаться, а в конце поймешь, что мимо главного прошел.       — Я должен сам понять, — нахмурился Этьен. В голосе его зазвучал металл. — Сам, понимаешь?       — Красивый ты, — мечтательно проговорила девушка, зачарованно глядя на него. — Глаза погибельные совсем. Век бы глядела. В них море плещется. Глубокое, синее, теплое.       — Говоришь, будто стихи пишешь, — улыбнулся художник.       — Люблю просто, — снова вздохнула Аньез. — Позови, если тебе понадобится ЖИВАЯ натурщица, — она сделала ударение на слове «живая». — Обещаешь?       — Хорошо, обещаю, — сказал Этьен с оттенком печали в голосе и нежно поцеловал девушку.