Незнакомка из Сены

      Этьен принес цветы для своей Музы. Скромный букет маргариток. Белые лилии, о которых он мечтал, были, увы, не по карману. Художнику и так пришлось заложить булавку для галстука с головой медузы, единственную свою память о матери. На вырученные деньги можно было как-то протянуть несколько дней. А потом … ну это будет потом.       Этьен покрасивее расправил нежные маргаритки, затем поднял виноватый взгляд на свою Музу:       — Прости меня, — прошептал он. — Увлекся. Клянусь, этого больше не повторится. Только ты мое вдохновение. С тобой я постигну, наконец, тайну искусства. Или умру здесь, в этой комнате. Но умру счастливым, на пути к совершенству. — И ему показалось, что улыбка на гипсовых губах приобрела слегка иронический оттенок: «Не первый ты, далеко не первый. Ну рискни, попробуй.» Этьен гордо выпрямился. Что ж, он готов принять вызов.       И началась изнуряющая, горячечная работа. Этьен часами стоял у холста, снова и снова набрасывая знакомые контуры. Он забыл о еде и сне, стал похож на безумца, в беспрерывной смене настроений. То ему казалось, что вот, поймано нужное выражение глаз, изгиб губ. Тогда пылкий художник приплясывал у мольберта. А то вдруг очарование пропадало, ничего не ладилось. Этьен бросал кисти, и с громким стоном носился по комнате, проклиная собственную бездарность. Периоды бешеной работоспособности сменялись периодами страшнейшей апатии. Тогда Этьен становился слабым и безразличным, часами валялся на кровати, устремив неподвижный взгляд в какую-нибудь точку на стене или потолке. День сменялся вечером, ночь утром. Художник почти не замечал этого. Он перестал выходить на улицу. Дважды к нему пытался прорваться обеспокоенный Эрве. Однако Этьен под какими-то надуманными предлогами выпроваживал друга и снова принимался за сжигающую его работу. Он жил сейчас только ею.       Один из приступов апатии пришелся на глубокую ночь. Этьен лежал на кровати, устремив свой взор на пятно света, в котором играли тени от дерева за окном. Весьма увлекательное занятие, нечто вроде призрачного театра, главным режиссером в котором выступал ветер. Когда он дул в сторону окна, ветка увеличивалась в размерах и тень ее становилась похожей на дракона. А то порыв делался совсем слабым, и тогда листва слегка трепетала, напоминая прелестных бабочек и птиц, резвящихся на лужайке. А потом ветру все это надоедало и он смазывал действующих лиц в одно пульсирующее, бесформенное пятно. Этьен с нетерпением ждал, когда же из этого хаоса возникнут новые персонажи. Вот ветер утих, а серое трепещущее пятно на стене стало принимать более четкие очертания. На сей раз это был силуэт женской головки. У Этьена похолодели руки, а сердце пропустило удар. Либо он сходит с ума, либо… Нужно повернуться. Чтобы развеять сомнения. Но страх ледяным холодом сковывает тело. Ты ведь хотел этого. Но даже мечтать не смел. И что теперь? Лежишь, обливаясь холодным потом, не смея даже пошевелить рукой. Трус. Презренный трус. А ну-ка встань немедленно! Она ждет. Ну!       Этьен резко сел на кровати. Силуэт на стене не обманул. Она стояла здесь, в его темной каморке, в луче лунного света. Невысокая, хрупкая, почти прозрачная. Глухое темное платье, волосы распущены по плечам и улыбка… Та самая, о которой грезили тысячи художников и поэтов. Незнакомка. Муза.       — Я ждал вас, — тихо произнес Этьен, когда первый шок прошел. Голос плохо повиновался ему. Художник поднялся, чтобы подойти поближе к ночной гостье. Однако она предостерегающе вытянула вперед руку. А когда Ленуар попытался все-таки шагнуть вперед, Незнакомка стала исчезать на его глазах, сливаться с лунным светом. — Нет, нет, — воскликнул художник, — я не двинусь с места, как вы хотите. — Он сел на кровать. — Я буду послушен вашей воле. Только не уходите.       Ночная гостья, похоже, успокоилась и снова вернулась в пределы видимости. С минуту они с Этьеном смотрели друг на друга. Потом Незнакомка огляделась по сторонам. Легко и бесшумно заскользила она к окну. По комнате пронесся легкий сквознячок, а штора зашевелилась. Этьен ошеломленно следил за передвижениями по комнате, хотя это было нелегко. Она часто исчезала в каком-нибудь темном углу. Однако скрип половицы, игра теней на стене либо шелест отклеившихся обоев напоминал, что гостья здесь, знакомится с его жилищем. Наконец, она видимо узнала все, что было нужно. Появилась у стола, поближе к Этьену и грустно покачала головой.       — Да, здесь не слишком-то уютно, — слегка смутился художник. — Однако даже эта унылая комната преобразилась, как только в ней появились вы. — Дальше его речь зазвучала с лихорадочной поспешностью. — Так много хотелось сказать, спросить. А теперь полный хаос в душе. Моя мечта со мной. Моя таинственная Незнакомка. Что еще можно желать? Но если бы только я мог узнать о вас больше. О вашей жизни, желаниях… — Ночная гостья вдруг вся сжалась, прервав стремительный поток слов. Грустно покачала она головой и Этьену показалось, будто потемнела и сливается с ночным сумраком его Муза. Он почти перестал ее различать.       — Простите, я не должен был… — пробормотал художник. Обидел. Он ее обидел. Не проявил должной чуткости в такой сложной ситуации. Болван, чурбан бесчувственный. Этьен готов был избить себя. Да кто он такой, чтобы копаться в ее душе, в ее жизни? Она сейчас исчезнет и будет права. Тысячу раз права.       В вазочке, под гипсовым слепком, зашевелились маргаритки, словно кто-то перебирал их рукой. Не ушла. Все еще здесь. Снова прохладный поток воздуха пронесся по комнате и в ладонь Этьена упал белый лепесток. Сердце художника радостно забилось. Он поднялся, сжимая в руке подарок.       — Вы прощаете все мои глупости. Это лишь от волнения, поверьте. Сколько художников, поэтов мечтают о счастье вашего присутствия в их жизни. И все это люди прекрасные и талантливые. Я же пока не создал ничего стоящего и не уверен, что создам. А между тем, вы здесь, со мной.       Ночная гостья лукаво улыбнулась и пальчиком указала на альбом, лежащий на столе. Альбом вдруг сам по себе открылся, и несколько рисунков высыпались из него.       — Так вы считаете, это чего-то стоит? — воскликнул пораженный Этьен. — Вам нравится? — И когда его Незнакомка кивнула в ответ и прижала руки к сердцу, художник с трудом сдержался, чтобы не кинуться к ней и не заключить в объятия. Однако он помнил слишком хорошо: малейшее его движение — и она растает в ночной тьме. А Муза тем временем оказалась уже у мольберта. — О, нет, прошу вас! — умоляюще воскликнул Этьен. — Это еще не закончено. Это все ужасно … — Ткань, скрывающая холст оказалась на полу. Этьен закрыл лицо руками. Жуткая тишина повисла в воздухе. Она давила на мозг и казалось, это длится уже целую вечность. Но вдруг поток прохладного воздуха овеял лицо художника. Он открыл глаза. Его Муза стояла совсем рядом. Теперь можно было даже попробовать коснуться ее. Но он не посмел. Лишь вглядывался жадно в лицо, сиявшее в лунном свете. Прекрасное и изменчивое, как Тайна самой Жизни.       — Если бы только я мог просить вас о милости, — пробормотал Этьен. — Самой большой милости, о которой только может просить художник…       Ночная гостья лишь улыбнулась в ответ и отошла к окну. Сердце художника болезненно сжалось. Она сочла его недостойным, бездарным. Что ж, она права. В окно смотреть интереснее, чем на его мазню. Но она не смотрит в окно. Чуть повернулась к нему. Совсем чуть-чуть. Постойте же…       — Я понял! — воскликнул Этьен, бросаясь к мольберту. — Это же просто. Так просто, что не приходило в голову. — Он лихорадочно заработал кистями. — Надеюсь, у меня хватит сил закончить работу. — И он бросил благодарный взгляд на темный силуэт, уловив ободряющую улыбку Музы. Она будет рядом, пока он творит.

***

      — Может не стоит сегодня, Этьен? — Луи стоял перед закрытым холстом. — Ты еще не оправился от лихорадки. А показать новую картину для художника… Я знаю, каково это.       — Я хочу, чтобы ты увидел, — Ленуар плотнее завернулся в плед. Изнуряющая работа подорвала его силы. Дело шло уже к выздоровлению, но Этьен был еще очень слаб. Однако ему не терпелось поделиться своим творением с верным другом.       — Честно говоря, я сам почему-то нервничаю, — усмехнулся Луи. — Что скрывает ткань?       — А ты сними — увидишь, — самым простодушным тоном посоветовал Этьен.       — Шутишь. Ну тем лучше. Раз, два, три, — Эрве дернул ткань вниз и у него вырвался громкий вздох. Затем наступила тишина созерцания.       Картина изображала девушку в полный рост, наблюдающую ночной пейзаж у окна. Одной рукой она указывала на самую яркую звезду, другой как-бы призывала подойти. Голова девушки была слегка повернута к зрителю. Черты лишь чуть намечались из темноты. И было в этом движении столько жизни, столько восторга. Казалось, она вот-вот обернется, чтобы поделиться со зрителем своим потрясающим открытием. И душа смотрящего не могла не откликнуться на ее призыв.       Эрве сделал невольное движение навстречу девушке, но тут же опомнился и негромко рассмеялся:       — Не сочти мой смех за обиду, — он обратил свой взгляд на автора картины, который настороженно следил за реакцией друга. — Я смеюсь над собственным восприятием. Как живет. Как дышит. Я готов был откликнуться на ее зов, как только увидел. Ты гений, Ленуар. Но и злодей.       — Почему? — вздрогнул Этьен.       — Потому что любой, кто увидит все это, будет часами простаивать рядом, питая тщетную надежду на то, что Она все-таки обернется и поведает о своем открытии, о своей Тайне. А этого никогда не случится.       — Что ж, я сам часами простаивал перед гипсовой маской Незнакомки, — пожал плечами Этьен.       — Зато теперь обессмертил и себя и ее.       — По-моему ты просто по-дружески преувеличиваешь.       — Да нет же, — горячо возразил другу Эрве. — Не знаю как, но тебе удалось найти идеальное решение для портрета нашей Незнакомки. Ты сохранил ее тайну. Интерес в этой жизни представляет лишь то, что невозможно объяснить рационально. Как только становится ясно, что, как и из чего сделано, явление становится обыденным и интерес к нему теряется.       — Поясни, — попросил Этьен, потирая виски.       — Голова болит от моей болтовни? — посочувствовал Луи. — Приведу тебе простейший пример. Роса на траве. Раннее утро, цветущий луг, лучи солнца, пробивающиеся сквозь туман и всюду искры, искры. Кажется рассыпалась шкатулка с драгоценностями. Растения, насекомые, даже паутинки покрыты капельками, переливающимися всеми цветами радуги. Доводилось видеть такое? Душа откликается — Чудо, волшебство. Но дальше ты узнаешь, что все это всего лишь преломление света, цветовой спектр и так далее. Все. Магия исчезает. Появляется обычное явление, подвластное законам физики. Да, красивое, но вполне объяснимое. Тайна раскрыта. Волшебства больше нет. И прежнего восторга тоже       — Да ты никак против прогресса, дорогой Луи? — криво усмехнулся Этьен.       — Ну что ты! Нет, конечно. Прогресс приносит в мою жизнь комфорт. А комфорт и удовольствия я ценю больше всего. Прогресс и просвещение в медицине продлевает нам жизнь, борется с теми болезнями, которые раньше казались неизлечимыми. В конце концов, просвещение позволяет мне анализировать многие жизненные явления и не давать управлять собой. Не быть глупцом, ведь это важно. Однако есть в этом и другая сторона. За знания мы платим чувствами. Становимся недоверчивыми и циничными. Ничего не принимаем на веру. Вечно настороже. Пожалуй я даже соглашусь с Эклезиастом: "В великом знании великая печаль". А ведь человек нуждается в чудесах. Так уж он устроен. Именно поэтому нас так тянет к тем явлениям, что невозможно объяснить рационально. А если их нет, мы сами создаем мифы. Без них жизнь была бы невыносимой.       — То есть, по-твоему, преклонение наших с тобой собратьев перед Незнакомкой объясняется всего лишь тем, что мы о ней ничего не знаем? — Этьен нахмурился. Ему совсем не нравилась подобная постановка вопроса.       — Ну сам посуди, — развел руками Луи. — Если взять, к примеру, твою соседку. У нее восемь детей и кажется она снова брюхата. Эта женщина в жизни не прочла ни одной книги, она совсем не понимает музыку, никогда не следит за игрой теней, не может рассказать, о чем шепчет дождь, ей неведома печаль заката. Говорить с ней решительно не о чем, если только предметом разговора не являются детские болезни да цены на рынке. Я мог бы даже ее пожалеть и пару раз помогал с деньгами, потому что тяжело видеть вечную нищету. Да и муж-скотина, который периодически напивается и колотит ее. Но Тайна Женственности — это не о ней. Если бы ее нашли в Сене, то в криминальной колонке написали бы пару строк, на том дело и кончилось.       Или наша Незнакомка. Ее история могла быть обычной бытовой трагедией: Она любила, Он ее предал. Знай мы об этом наверняка, разве поднялся бы вокруг ее фигуры такой шум? Разве посвящались бы ей сонеты и канцоны? Не думаю. Да и уверены ли мы, что маска снята действительно с утопленницы? Тайна. Все тайна. Именно ей, а не конкретной девушке посвящаются все наши бессонные ночи и выстраданные произведения.       — Ты безупречно логичен, — пробормотал Этьен. — А я слишком утомлен, чтобы спорить с тобой. Все, что я мог возразить вот там. На картине.       — И эта картина, дорогой Ленуар, разбивает вдребезги всю мою логику, — Эрве улыбнулся неожиданно тепло и по-доброму. — Ты создал то самое Чудо, которое не поддается никакому рациональному объяснению. Я восхищен и хочу, наконец, пожать твою руку.       — Я рад, Луи, — их руки соединились в стальном пожатии. — Ты единственный человек, которому я верю.       — И правильно делаешь, — весело подмигнул другу Эрве. — Помяни мое слово, эта картина еще наделает шума на ближайшей выставке. Надеюсь, ты собираешься ее туда послать?       — Ну… — замялся Этьен, — еще не думал об этом.       — Зато я за тебя уже все обдумал. Заранее представляю их лица, — Луи довольно потер руки. Затем вынул часы. — Так, ухожу. Скоро явится твоя сиделка, Аньез. Так что оставляю тебя в надежных руках. Она ведь прибегала ко мне, пока ты тут затворника изображал. Все боялась, что ты или руки на себя наложишь, или умом повредишься. А ведь это очень важно, если есть на свете человек, которому небезразлично, жив ты или помер. Уж поверь мне, - добавил Эрве, надевая шляпу и поправляя галстук.

***

      Как и предсказывал Луи Эрве, картина произвела настоящий фурор на выставке. Несколько месяцев о ней только и говорили. Чаще в превосходных тонах. Мечта Этьена сбылась. Он стал знаменитым художником. Ему больше не приходилось рисовать рекламу. Заказы посыпались как из рога изобилия. Модный нынче художник не всегда справлялся с таким количеством, и в подобных случаях деликатно и ненавязчиво рекомендовал обратиться к "прекрасному мастеру Луи Эрве".       Этьен переехал в большой красивый дом, вместе с Аньез. Ничего здесь не напоминало больше о крошечной каморке, в которой художник провел свою юность. Ничего, кроме одной вещи. На стене большой светлой мастерской висел гипсовый слепок лица Незнакомки из Сены. Этьен ставил для нее белые лилии в фарфоровой вазе, тем самым как бы давая обет, что их общая тайна сохранится только в его сердце.       Аньез знала о белых лилиях, но помалкивала. Ибо была она женщиной мудрой и истинной подругой Художника. Ей вполне хватало того места, которое она занимала в сердце любимого Этьена.