Горькие грёзы

Взмах крылом. Один. Второй. Кривыми когтями чёрный изящный ворон цепляется за мраморное изголовье. Два раза каркнув, склоняется к мрамору, глядя на черно-белую картинку, затем снова поднимает её и каркает ещё два раза, но сильнее и протяжнее. Тихо и мрачно. На кладбище слышны лишь такие зазывные крики, будто сами птицы оплакивают всех и вся, каждого человека, которые приклонил голову перед смертью, и сочувствуют каждому страдающему, который пришёл навестить умершего. Небольшой, покосившийся, и заросший склеп стоял одиноко в самом далеке. Начинающая обрушаться крыша была покрыта листвой высоких деревьев. Даже на этих самых деревьях листья были по непривычному тёмными. Не яркими и зелёными, которые повышают настроение, и кажется, что над землёй всегда будет светить согревающее солнце. А именно тёмные, будто бы в этот самый зелёный цвет капнули чернью. Кихён чувствовал вину. Он не исполнил последнее желание Чангюна… ― В свой последний день, ― сказал он тогда, уже еле шевеля языком, ― я бы хотел тебя кое о чём попросить… Ю тогда крепко держал Гюна за руку, которая стала такой хрупкой, что Кихён боялся ненароком сильно сжать её и сломать. ― О чём же? ― Кихён пообещал себе тогда, что исполнит всё, что попросит его друг. Его любимый друг, который до сих пор продолжал улыбаться, стараясь внедрить другим, что он в порядке, но его тело и физиологические особенности говорили об обратном. ― Хочу, чтобы ты мне показал Аллана. Я знаю, сюда нельзя собак, но хотя бы фотографию, или хоть что-то. А ещё. Не кори себя ни в чём, ладно? Слёз не осталось. Осталось желание уйти вслед за другом, к нему, чтобы вновь воссоединить пальцы и пойти вместе в неизвестность. По тернистой дороге, по ухабам и кочкам, но вместе. А теперь он один. Он так и не показал Чангюну его собаку. И только больше начал себя корить. Смотря на мраморное покрытие, он видел улыбающееся лицо друга, смотрящее на него лукавым взглядом. Эта фотография была сделана незадолго до того, как Им признался другу в болезни. Они тогда гуляли по лесу и заодно выгуливали Аллана. Собака быстро бегала вокруг, то гоняясь за каким-то насекомым, то за птицей. Чангюн тогда был особенно откровенен. ― Я тебе не рассказал, ― Им был опечален, ― но Чжухон звонил мне. Кихён тогда удивился, ведь Ли сам оттолкнул Има, зачем же ему звонить. ― И… Что же он тебе сказал? ― Он просил прощения, ― непринуждённо ответил Чангюн, тяжело вздыхая. ― Извинился?! Серьёзно? ― Вполне, ― было видно, что Им и сам растерян. Он понимал, что в это поверить трудно. ― Через три дня после того инцидента в столовой. Просил прощение за опрометчивость и сказал, что хотел сделать по-другому. Так, чтобы мне было не больно. Сказал, что я крутой, но не в его вкусе. А поцелуи… Его взяли на слабо. У Кихёна тогда перехватило дыхание. Это было за гранью реального. Он утешал своего друга, успокаивал, делал всё, чтобы тот забыл Ли, но Чжухон просто взял и сам напомнил о себе. Тогда для чего нужен был Ю, если с каких-то пор простого «прости» хватает, чтобы действительно задуматься о прощении непростительного? ― И что же ты ответил? ― Ки старался сдерживать злость. Если Им простил… ― Ответил: «прощу, только если сам боженька заберёт меня к себе», ― и рассмеялся. Звонко и весело. А Кихён сейчас, смотря на горящую свечу на небольшом деревянном столике, горько ухмыльнулся. Он ведь ему так и не ответил, верно? ― Сколько ты здесь сидишь? ― Хосок подошёл сзади и посмотрел на надгробие Чангюна. Слёзы сразу подступили к глазам, но он постарался не плакать. Он обещал Гюну, что не будет плакать, а сохранит свою лучезарную улыбку. Жаль, сохранить её не удалось. ― Не знаю. Может час. А может день. А может два… ― Громкий вздох. ― Езжай домой, отдохни, ― откуда-то послышалось скуление. ― Ты привёз с собой Аллана? ― Бесцветным голос спросил Ю, прекрасно понимая, что его вопрос даже не требует ответа. ― Он начал прогрызать дверь, я не мог иначе, ― после чего к небольшим воротам кто-то стремительно понёсся. Когда собака села на почву, глубоко-глубоко под которой покоилось тело Има, она громко и протяжно завыла, после чего легла на землю и стала скулить. Скулить так отчаянно, что у Кихёна сжалось сердце. Казалось, будь Аллан человеком, то разрыдался бы в голос, оповещая всю округу о том, что кто-то умер. А Чангюн всё также смотрел с выгравированной фотографии и улыбался… Кихён сохранил телефон Има себе. Он любил перечитывать их старые переписки, смотреть на их совместные фотографии и вспоминать о том, какая у них была крепкая дружба в детстве. Всегда друг за друга горой, на шаг впереди своих неприятелей и просто постоянно вместе. И сейчас, глядя в потухший экран телефона Чангюна, Кихён не видел в отражении радости. Лишь одну сплошную боль в глазах. Пока экран не загорелся. Увидев сообщение от неизвестного номера, Ю едва не подпрыгнул от неожиданности. Он выучил этот ненавистный номер вдоль и поперёк, ведь именно с него поступали сообщения с отсылкой к их отправителю: Ли Чжухону. «Чангюн, привет! Я слышал, ты в больнице, и я знаю, в какой ты ситуации… Хотелось бы ещё раз извиниться, пока боженька не забрал тебя… Прости меня ещё раз. Мне правда совестно, я никогда так не лажал. Ответь, как только сможешь.» Пока боженька не забрал тебя... Одинокая слеза прошлась по щеке, рассекая её на две неравные половины. Кихёну стало больно. До Чжухона, видимо, слишком медленно доходят новости, ведь похороны были неделю назад… На похоронах, как бы это странно не выглядело, было довольно много народу. Все профессора и декан, даже некоторые студенты, пришли почтить память Чангюна. Несмотря на то, что Гюн был достаточно закрытым, он любил общаться. Просто решил это отрицать, чтобы было легче смириться с реальностью. Он был бы рад, если бы увидел, как много людей его помнит… «Боженька уже забрал его. Ты опоздал, Ли Чжухон.» «Что? Что это значит? Кто это?» Слёзы снова стали катиться по щекам. Он посмотрел сначала на Аллана, по бегающим глазам которого, и тихому отчаянному скулению, было видно, что он страдает. На Хосока, на котором нет лица, который сидел напротив и вглядывался в белые буквы на надгробии. «Я Кихён. То и значит.» «О… Чёрт. Мне жаль. Правда.» Кихён не верит ему ни на грамм. Но кидает расположение могилы. Пусть сам пожинает свои плоды, как хочет. Ведь именно депрессия из-за этого сукиного сына стала одним из толчков к появлению раковых клеток. ― Скоро начнёт дождь. Кихён-а, пошли в машину, ― Хосок поднялся и посмотрел на Ю. Тот, в свою очередь, смотрел на Чангюна. ― Пошли, ― еле слышно произнёс он и погладил Аллана. Собака никак не откликалась на ласку, хотя Кихёна полюбила. ― Он же не уйдёт? ― Ему сейчас также тяжело, как и нам, ― Шин устало повёл головой и позвал собаку. Та никак не отреагировала, лишь сев и проведя лапой по надгробию, после чего снова легла и заскулила. ― Ты пока иди, я постараюсь его забрать, ― сказал Хосок, после чего Кихён покорно отправился в сторону дороги, где была припаркована машина. Но шёл не к ней. Он хочет быть рядом с Чангюном. Он хочет быть вместе с ним. И он будет.