Горькие грёзы

Листок с диагнозом уже давно покоился на полу, занесённый сквозняком в щель под небольшим кухонным диванчиком. Глаза Кихёна неверяще смотрели то на Чангюна, то на трясущиеся руки Ю, в которых только что лежала буквально повестка друга на тот свет. ― Когда ты собирался сказать мне? ― Спросил осипшим голосом Ки. Стараясь как-то подавить внутреннюю истерику, он держался, но глаза всё равно наполнились слезами. Кихёну было обидно и больно. Скажи ему Чангюн раньше, он бы смог что-нибудь предпринять, он смог бы предотвратить его смерть, помочь деньгами, да чем угодно… Но Им смолчал. ― На следующей недели. Меня отправляют на госпитализацию. И я хотел тогда сказать, ― Им сел на деревянный стул, стоящий рядом с окном. Прохладный ветер заставлял его съёживаться, но было всё равно. ― Неужели ничего нельзя предпринять? ― Голос стал притихшим, Ю говорил почти шёпотом. ― Ничего. Хирургическое вмешательство невозможно. ― Чангюн говорил тихим и невнятным голосом, но Кихён сумел его понять. Слёзы стали идти уже абсолютно неконтролируемо. Содрогаясь, он буквально побежал к другу, упал на колени и обнял. Обнимал так, будто бы всё происходит в последний раз. И Ю надеялся, что нет, не последний. Что Иму помогут, удалят опухоль, и всё будет хорошо. Кихён мало что разобрал на листочке, исписанном кривыми, неаккуратными буквами, но чётко увидел: четвёртая стадия. Он и сам стал замечать, что порой действия Чангюна заторможены. Он стал задавать элементарные вопросы, время от времени невнятно говорил, что Кихёну приходилось напрягать слух, чтобы что-то разобрать. Ночные припадки и резкая смена настроения. Как он мог не предпринять что-то раньше?.. ― Это ещё хороший исход, ― Им старался подбодрить Ю, который безудержно рыдал у него на плече. ― При плохом исходе мне осталось бы два месяца. Но продлить жизнь помогли некоторые лекарства. Жаль, на большее они не способны, ― в голосе Чангюна слышалась горькая усмешка. А Кихён всё плакал и плакал, всё так же неверяще мотая головой. Он не верил, что его, по сути, единственный, по-настоящему близкий человек, может умереть уже через несколько месяцев. Эти несколько дней до того, как Има положили в больницу, Кихён старался больше проводить времени с другом. Чангюну было запрещено думать о плохом, ведь депрессия и отрицательные эмоции только усугубляли ситуацию. Они вместе смотрели фильмы, Ю водил Има гулять, так как самому Чангюну порой было трудно идти. Кихён старался дарить Гюну только положительные эмоции, и, видя каждый день счастливую улыбку друга, он понимал, что справляется. Но ночью снова и снова вставал на каждый шорох, порой слыша, как плачет Чангюн из-за сильной боли. В такие моменты ему хотелось забрать всё плохое, что происходит внутри друга, себе… ― Если шансов нет, ― Кихёну было невероятно сложно говорить эти слова, он сглотнул образовавшийся ком в горле и продолжил, ― то что собираются тебе делать в больнице? Им умиротворённо поджал бледные губы, после чего слегка приулыбнулся и ответил: ― Химиотерапия, разумеется. Хотели провести криохирургию, но это будет в случае, если я хотя бы приеду живой, ― он улыбнулся, а вот Ю было не смешно, но ради друга он вытянул что-то наподобие полуулыбки. Вышло жалко. ― Почему тебе не могут её удалить? ― Им вопрошающе и с улыбкой поднял брови, после чего пожал плечами, будто всё, что говорит Ю, не имеет значения. ― Опухоль находится рядом с каким-то важным участком. Я не помню, на самом деле. ― А Кихён лишь думал, как бы не заплакать. Иногда к Чангюну приходил Хосок, потому что и вправду считал, что Им ― его друг. Впрочем, Гюн и не против ― ему не так скучно, да и Шин довольно хорошо отвечал за свою постоянную роль «дурачка». Чангюн был счастлив, что он проводит свои последние месяцы не один. Узнал о своей болезни Гюн сам. Еле выкрав время, когда Кихёну нужно было отлучиться по делам, Им поехал на обследование. Да он и сам начинал подозревать, что с ним. И когда он узнал, что опухоль прогрессирует и растёт, то понял, что обречён. Он никогда не доживёт до восьмидесяти лет, он до двадцати не доживёт. Его двадцатый день рождение в сентябре. А он не успеет его отпраздновать, потому что уже уйдёт к своей погибшей родне. Это грустно, безусловно. Но, несмотря на то, что поздно исправлять состояние своего здоровья, он решил не унывать, ведь именно тот самый оптимизм и поможет ему хотя бы немного продлить роковой срок. Настало время ложиться в больницу, что сопровождало Чангюна слезами Кихёна. Аллан сходил с ума. Он то скулил, то лаял, то легонько покусывал Гюна, надеясь, что так задержит его, но он только смотрел в умоляющие глаза собаки и небольшая слеза горечи всё же вышла на свет… Ему было безумно жалко всех. И себя в том числе. Вообще, пока Гюна направляли на нужные анализы и обследования, он понимал, что потратил свою жизнь, а точнее то, что он в принципе сумел прожить, впустую. Он не сделал ничего. Было горько уходить из этой жизни, понимая, что тебя забудут. Как бы он хотел сказать многим и многим людям, которые забивают свою жизнь ненужными и бесполезными вещами, чтобы те шевелили своими булками и поднимали задницы с диванов. Чтобы путешествовали, учили новые языки, помогали людям и животным, добивались своих целей и мечтали ― получали полный кайф от жизни. А Им бы лишь улыбнулся таким людям. Ведь всё только в наших руках. Жаль, он осознал это слишком поздно, когда его жизнь висит на волоске. Неосторожная деталь ― и он может оказаться в коме, которая, в свою очередь, станет вечным сном… Когда Чангюн лишается своих мягких и шелковистых волос, ему уже не больно. Он смирился. Смирился с тем, что больше никогда не заварит себе чай с вкусным ароматом лесных ягод. Никогда больше не услышит звонкий смех Кихёна и не отмолчится на его очередные глупые шутки. Смирился с тем, что Аллана он больше не сможет увидеть, несмотря на то, что безумно по нему тосковал. Смирился, что больше никогда не прочтёт ни один детектив, потому что мозг отказывает теперь обдумывать что-то. Он, в конце концов, смирился, что Ли Чжухон его не любил и не любит. Рассматривая себя в небольшое овальное зеркальце, висящее над кристально чистой раковиной, Им не узнавал в нём себя. В отражении не он. В зеркале он видит измученного человека, с бледной кожей и огромными впадинами под глазами. Он больше не видит румяных щёк, блеска в глазах. Но видит собственную улыбку, которая выглядит не счастливой, а будто мученической. Будто бы ему самому больно улыбаться, но он это делает, что все считали, что с ним всё в порядке. Но нет. Не в порядке. Он видит, как по щеке скатывается одна слеза, другая. Чангюн обещал себе не плакать, но не может сдерживать всю боль потерь и утрат внутри. Он лишь надеется, что Кихён хорошо позаботиться об Аллане и будет готовить суп по рецепту, который Им специально прикрепил на холодильник. Не для себя. Ему больше оно не понадобится. Он надеется, что сам Кихён не натворит глупостей, и после его смерти останется таким же улыбчивым. Он не хочет, чтобы малыш Ки прятал улыбку только из-за него. Ему это не нравится. Он даже надеется, что когда-нибудь Чжухон остепенится. Может быть Ли ни когда и не узнает о его смерти, может он даже и думать о нём забыл, но Чангюн, несмотря на западающую память, запомнит всё. И унесёт с собой под землю, глубоко в почву. И его тайны прибьют железными гвоздями сквозь дерево. ― Мои родители интересуются, как ты, ― сказал Кихён осипшим голосом. По нему было видно, что он мало спит, а глаза стояли на мокром месте. ― Жив пока, ― Ю всхлипнул. Держа Има за руку, он размазывал солёные капли по лицу, отчего даже Чангюн немного сморщился. ― Ну-ну, распустил нюни, ― сказал он со смешком и приподнялся, чтобы обнять друга. ― Ты главное помни: я всегда буду рядом. ― Гюн придерживал лицо Кихёна в своих ладонях, после чего протянул ему указательный палец. Всё как в детстве. Только они понимали, что значит каждый жест, и было плевать, что об этом думают другие. Кихён не представлял свою жизнь без Чангюна. Да, порой тот бывает заносчив, надоедлив своей мрачностью, и даже зануден, но это он, Им Чангюн, и он именно такой, какой есть. Каждое утро Ю просыпался с мыслью, что Гюн-и одиноко, грустно, тоскливо. Тогда он напишет что-нибудь глупое, и со спокойной душой откроется новому дню. Ему кажется, что даже после его смерти, он будет писать на номер несуществующего абонента, и ждать ответа в виде какого-либо глупого смайла. Он помнит, как они познакомились. Тогда он увидел несчастного, но упорного мальчугана на облупленной зелёной скамейке, который пытался очередным слоем клея скрепить несчастные ботинки, которые были даже не по сезону. Кихён тогда только перешёл в новую школу, но уже имел некий авторитет, так как у него было огромное состояние за спиной. Им Чангюн его привлекал хотя бы тем, что не пытался подстроиться под других. Он будто жил под свои правила, делал, что нравится, и отличался от всех большим умом. Никогда Ю не видел такого умного и начитанного человека, как Гюн. В тот день Кихён предложил помощь и отдал Чангюну свою сменную обувь, к которой, на самом деле, даже не притрагивался. Он до сих пор помнит отстранённый взгляд Има, будто его очевидно разыгрывают и думают, что это незаметно. Но туфли всё же примерил, ведь перспектива иди в просящих каши ботинках не радовала ни в какой степени. Нога Гюна вошла как влитая в обувь, которую по доброте (к Чангюну) душевной Ки решил отдать на совсем. Так он стал всё больше внимания обращать на Има. Тот был неприступным малым и никого к себе не подпускал, поэтому подружиться с ним ― было сложной задачей. Но Кихён с ней справился. На пятёрку с плюсом. И сейчас он пожинал свои плоды старания, проливая над медленно тлеющим телом друга слёзы. Нет, он не пожалел, что тогда заговорил с ним. Отнюдь. Он поверил, что в мире действительно живут достойные люди. Такие, как Им. Но почему хорошие люди так рано умирают, не успевая посеять толику разумности на земле? Этого он никогда не узнает. Но имеет несчастье наблюдать. Он видит, как Чангюн старается ради него и Хосока улыбаться открыто и обнадёживающе, но вместо этого Кихён видит, какую боль это ему доставляет. Он так хочет, чтобы друг не страдал. Он безумно хочет, чтобы опухоль вытащили, убрали, выкинули из его головы в самом буквальном смысле, но вместо этого на кровати лежит умирающий Им Чангюн, тающий на глазах. Когда Шин всё же говорил Кихёну пойти и отдохнуть, он уезжал домой, сидел час на диване в огромной гостиной, окружённой сплошь тёплой атмосферой, но так чуждой Ю, после чего снова подрывался с места и ехал обратно. Так прошёл месяц. На улице вовсю господствовало лето, управляя природой и направляя лучи солнца на счастливых горожан, долго ждущих долгожданный отпуск и тёплые деньки. Стало так красиво, что захватывало дух. Большие парки, с перелесками и мелкими травинками, были словно созданы для пикника, семейного отдыха, или же просто уединения с природой. Обычно, в это время Чангюн уже вовсю рифмовал слова, которые более всего описывают его состояние летом. Они до сих пор лежат в столе, он помнит это. Мышцы уже начинало сводить так сильно, что он едва передвигал конечностями. Он буквально каждой клеточкой своего тела ощущал, как умирает. Всё нутро кричало об этом, а он не глухой, если дело касается организма, слышит. Слышит каждый крик о боли. Ему больно смотреть на Кихёна. Ему больно отголоском сознание улавливать слова Ю о том, что Аллан отказывается уходить из квартиры Има, рычит и брыкается, если это пытаются сделать, и не отходит от двери. Он ждёт, когда придёт наконец хозяин, заварит чай, возьмёт книгу и опять начнёт забавно выражаться, что-то доказывая самому себе. Иму хочется разрыдаться, но даже на это не хватает сил. Ю не отходит от друга, даже иногда кормя его с ложки и рассказывая о каких-то новостях. В такие моменты на губах Чангюна играет счастливая полуулыбка. Хосок всё также пытается растормошить Гюна, чтобы тот не думал о плохом. Например, о том, что ему, по сути, осталось совсем мало… Чжухон за всё это время ни разу не объявлял о себе, лишь Минхёк порой отправлял какие-то СМС с приглашениями, которые Кихён, тайком от Има, удалял. Он не хотел, чтобы последние недели Гюн провёл с угрызением. Чтобы думал, что он, как и всегда, в сторонке. Но Чангюну было уже всё равно. Опухоль прогрессировала. Лекарства не проявляли больше должного эффекта, какие-либо операции проводились, чтобы ещё на несколько часов продлить жизнь тающего, как весенний снег, Чангюна. Кихён совсем забыл о слове «сон». Оно уже было не для него. Ю совсем забыл, как улыбаться и вообще шутить, говорить что-то весёлое. Он порой слушал какие-то бредни Чангюна и вымученно улыбался, а потом выходил из палаты, оставляя с Имом Хосока, и в коридоре давал волю слезам. Он не мог поверить, что совсем скоро потеряет его. В этот день Ю отлучился по срочным делам, которые он хотел, но не мог, отложить. Шин остался с Чангюном, рассказывая ему какие-то сказки, поэтому Кихён надеялся приехать в больницу и привезти Гюну что-нибудь сладкое. Заехав в квартирку Има, Ки отметил, что собака себя вела слишком спокойно. Он наложил ей в миску супа, и собирался выходить, как на телефон кто-то позвонил. Чангюн часто просил телефон, дабы названивать Кихёну, когда того нет, поэтому Ю даже ничего не заподозрил. Но когда он услышал упавший, низкий голос Хосока, сильно насторожился и перепугался. ― Кихён… ― Голос Шина звучал непривычно угрюмо. ― У Има началась агония. Он впал в кому. ― Нет… Со скоростью света спускаясь к машине, Ю молился, чтобы Чангюн очнулся. Чтобы его малыш Гюн-и очнулся. И когда мчался на большой скорости, лишь молился… Врываясь в больницу, он с такой силой дёрнул дверь, что казалось, она вот-вот сорвётся с петель. Но ждали его отнюдь не утешительные новости. ― Он умер, Кихён! Умер! Умер…