Под откос

      Хэ Сюань представляет, что значит быть выжженным ненавистью. Он себя другим уже не вспомнит, сколько бы ни прилагал попыток, сколько бы ни тратил усилий.       Столетия жизни на чистом желании отомстить привели его туда, где он есть сейчас, сделали его тем, кто он есть, не осталось в мертвом теле ни частички от того, настоящего, живого Хэ Сюаня. Демон Черных вод, с руками по локоть испачканными в еще остывающей крови, кем ты был до этого самого момента?       Хорошим сыном, лучшим братом для своей сестры, честным и любящим женихом для своей невесты. Человеком, имевшим все шансы вознестись на небеса и стать благородным богом? Как принято говорить в таких случаях, судьбой уготован великий путь, успех и удача будут следовать за тобой по пятам, куда бы ни подался.       Какая красивая сказка! Воистину пленительная роспись на шкатулке с предполагаемым подарком, который оказался для Хэ Сюаня тюрьмой на несколько столетий. Не потерять рассудок окончательно в этой золотой клетке помогли только четкое осознание собственной цели, грамотное составление сценария и беспрекословное следование его главам. Желание отомстить за разрушенную жизнь в нем горело настолько ярко, что выжгло со скоростью лесного пожара все остальное: воспоминания, образ мыслей, черты характера. Земля, выжженная до пыли, могла бы когда-нибудь и сгодиться для культивирования чего-то нового, если бы не была сверху обильно залита горьким ядом потери и всепоглощающей ненависти.       От прежнего владельца этого тела осталось лишь лицо, и то потеряло в насыщенности пару тонов, да не светилось больше улыбкой. Исконному Хэ Сюаню противно было бы даже видеть себя в отражении, знай, какие ужасы он способен учинить на почве личной вендетты. Да и нынешнему ему мерзко смотреть на самого себя, как бы иронично не звучало.       Хозяин черных вод, окруженный сплошной отражающей поверхностью на сотни ли, отворачивается от воды, как прокаженный, стоит там хоть зыбкому отблеску собственного лица появиться.       Так почему же не может оторваться от мерцающего миража самого себя в глазах Цинсюаня? Пальцами держит его подбородок, не давая шанса ускользнуть от пытки взглядом?       Но младший, точнее, отныне единственный Ши не дергается. Он словно безжизненная марионетка, только вместо нитей кукловода цепи с железными браслетами наручников. Некогда величественному богу не идет быть таким, думается Хэ Сюаню. На его лице всегда играла солнечными зайчиками улыбка, широко открытые глаза взирали на мир, словно их владелец желал заметить все, охватить целиком и полностью панораму перед собой, не упустив ни пылинки. А сейчас даже блик света на его радужке уловить не удастся: припухшие от продолжительного плача веки смыкаются под собственной тяжестью. На впавших, будто иссохших за долю секунды щеках единственные чистые пятна — следы слез.       — Полагаю, все наше совместное прошлое — ложь сотканная из лжи, — выдавливает из себя Цинсюань, едва справляясь с труднейшей задачей: заставить голосовые связки подчиняться после непрерывного воя без оглядки на время.       — Мне не нужен был ты. Лишь твой брат.       — Сделанного не воротишь, Хэ-сюн.       Хэ Сюань с ним искренен, как долгое время уже ни с кем не был. Ему таить больше нечего, сдерживать — тоже. Закончились все эмоции, исчерпался лимит способности чувствовать. Там, где был концентрированный экстракт ярости и отчаянное желание отплатить по долгам, ничего больше нет.       Сломанный бог в его руках смиренен, как никогда, и лицезрение его беспомощности не доставляет удовольствия. Таким же уязвимым ранее его можно было застать лишь в моменты пьяного беспамятства, когда Хэ Сюань удостаивался чести быть зрителем спектакля одного актера. Сбрасывавший броню обольстительного дружелюбия Цинсюань являл собой иллюстрацию эмоционального раздрая, неспособный поддерживать пламя своей свечи против ветра нахлынувшей меланхолии. Улыбался так устало, словно поднять уголки губ стоило ему последних сил, оставшихся в обреченном на погибель теле. Придерживал голову рукой, позволял растрепавшимся волосам закрывать обзор, говорил очень мало и тихо-тихо, на грани слышимости, едва ли не шептал, Хэ Сюаню приходилось переступать черту, которую при трезвом мастере ветра он добровольно ни за что бы не пересек — наклоняться на расстояние вдоха — чтобы уловить слова.       Владыка ветра никогда не бывает так честен, как в такие редкие мгновения.       Владыка черных вод никогда не был так пуст, как сейчас.       — Есть ли у меня право на последнее желание?       — У меня нет намерения тебя убивать.       — Но ты говорил, что видеть меня больше не захочешь.       Потрогал крылья бабочки, можно и отпускать ее на свободу, наблюдая, как она неумело пытается взлететь. Цинсюаню больше ничего не светит, только ползать, как ему и было изначально суждено.       — У меня есть последняя просьба к человеку, с которым я через многое прошел, на прощание, так сказать, — болезненная усмешка соскальзывает с его губ.       Хэ Сюань не может больше смотреть на его вынужденную улыбку, поэтому убирает руку. Пальцы оставляют на челюсти Цинсюаня кровавый отпечаток, дополняя изображение падшего бога финальным штрихом.       Младшему Ши удается подчинить мышцы своей воле и самостоятельно отнять подбородок от груди. Заметно, что движение стоит ему огромных усилий, и это можно понять. Прикованные запястья не оставляли свободы для перемещений, боль, должно быть, настолько сильно въелась в его тело, что пропала чувствительность.       — Лишь одно желание. Будь осмотрителен.       Неспособность сказать ему «нет» за столетия сформировалась в привычку, вот и сейчас, даже раскрыв свою личность и претворив в жизнь долгожданную месть, Черновод без задней мысли идет на поводу.       Хуже уже не станет. Лучше — тоже.       Никакое развитие не последует далее, они оба это осознают, и, возможно, только поэтому позволяют себе не тянуть поводья во избежание неминуемого столкновения с препятствием.       — Подари мне всего один поцелуй, Хэ-сюн.       Ни один не дергается, не отшатывается. Бесстыдный и храбрый на сумасбродные поступки баловень украденной судьбы, что с него взять. Созданная еще историей вознесения репутация бежала впереди младшего Ши, предоставляя ему карт-бланш на то, что другие божества не осмелились бы провернуть в опасении за свою честь.       Слова шуршат в воздухе легким осенним ветром и как выцветший лист оседают на землю. Хоть произнесенная фраза и наполнена несвойственной бывшему богу интимностью, она не обладает силой всколыхнуть равнодушие демона.       Хэ Сюань не может отмахнуться от просьбы, сам ведь дал разрешение на ее озвучивание и заочно согласился исполнить. Попросить можно было что угодно: милосердную казнь во имя отпущения грехов и освобождения души от страданий; обещание оставить в покое; возможность похоронить брата в соответствии с ритуалами. Но птица выпущена из клетки, назад не вернешь.       Нет смысла задумываться о мотивации непостоянного по канону своей стихии бога, пусть и лишенного статуса и сил. Терпение стремительно улетучивается. Кипучая злоба скоро снова возьмет верх над всеми прочими чувствами, способными повлиять на решения, а терять контроль над собой Черновод не намерен. Пусть этот дурак получит желаемое и сгинет с глаз долой, избавляя демона от необходимости душить на корню первобытные инстинкты.       Не желая превышать лимит терпения, Хэ Сюань тянется к оковам своего пленника и в одно движение освобождает сначала его левую руку, затем правую.       — А потом ты убираешься отсюда так быстро, как только можешь.       Девственность оба потеряли в далеком прошлом, но Цинсюань, нервно растерев ноющие запястья, поднимает взгляд, и выражение его лица приобретает еще более уязвимый вид, будто инициатором всей затеи не он является.       Быстро собравшись с мыслями, Цинсюань все же приходит в себя и перестает играть святую невинность. Его дрожащая рука, такая же испачканная, как и все вокруг, и он сам, осторожно касается щеки демона, а тот едва ли не отскакивает — настолько горячими кажутся его пальцы. Выносить это истязание выше сил, но жест пропитан такой непозволительной нежностью, что в пору плавить им сталь. На грани с лаской подушечки пальцев скользят по скуле, и отвыкший от тепла чужой заботы, Хэ Сюань почти теряет себя. И осознает, что, чем бы ни были пропитаны эти телячьи нежности, они предназначены не ему. Счастливчиком, достойным подобного отношения, должен был стать ненастоящий, поддельный владыка земли, роль которого он удачно воплотил в жизнь.       — Не доверяй этой иллюзии, — предупреждает Черновод, сокращая смехотворное расстояние.       На первое прикосновение ледяных губ Цинсюань вздрагивает, и его судорожный выдох опаляет лицо демона. Кто из них двоих теперь слепо летит навстречу костру? Он не хочет разбираться, помутнение рассудка отбрасывает все рациональные мысли и вызывает попытку восстановить в памяти лицо невесты из прошлой жизни.       Любовь к ней была мягкой и естественной, такой, что дышать без нее становилось трудно. Но он не может ни воспроизвести ощущение, ни подделать картинку перед глазами. Все занимает только раздражающе глупый бог, настырно вытеснивший своей нахальной улыбкой и приторными речами все, что Хэ Сюань пытался сберечь.       От мимолетной вспышки гнева демон коротко рычит, и сдержанность катится к черту. Цинсюаню ничего не стоит подстроиться, он даже инициативу не порывается перехватить. Напротив, тихими вздохами соглашается с каждым агрессивным движением, прижимается грудью, одной рукой обхватывает затылок, вторую закидывает на плечи. Такой же распущенный, как всегда, очевидно, со своими чувствами к несуществующему человеку смирившийся давно. Его язык обжигает языками пламени, испепеляет любую мысль, и теперь весь остальной мир за пределами его рук кажется пыткой, а не его поцелуй.       — Я ненавижу тебя, — шепчет демон, с неохотой отрываясь, меняя угол наклона, чтобы удобнее было целовать. Чтобы подольше насладиться спасительными объятиями забытия.       — Я тоже себя ненавижу, — отвечает падший бог, не отворачиваясь от нового прикосновения.