Под откос

      Самоконтроль трещит по швам, когда Цинсюань протяжно выдыхает в этот раз правильное имя в губы его владельца..       Он одним полустоном сорвал каждый поршень силы воли Хэ Сюаня, как будто они были пробками в бутылках вина. Желание сопротивляться убавлялось каждый раз, когда Цинсюань предлагал больше, чем в прошлый раз, когда он со всей резвостью покорял одну за одной ступени крепости, которую Хэ Сюань выстроил, чтобы защитить себя от привязанностей.       Столетия на лезвии ножа между диаметрально противоположными желаниями вылились вот в это: нужно оттолкнуть и прогнать, но только целуешь глубже. Разум умоляет бежать, а руки сжимают крепче, сминая одеяния вместе с кожей. Стоит убрать с глаз долой да с сердца вон, но вид румяных щек, сведенных домиком бровей и крепко зажмуренных, словно от боли, век не желает стираться и обещает преследовать во снах.       Хэ Сюань клянется, что закончит на счет десять.       На один прослеживает кончиком языка шершавую нижнюю губу, сохранившую вкус слез.       На два смыкает челюсти, едва не высекая искры от удара зубами.       На три обхватывает ладонью затылок Ши Цинсюаня и запутывает пальцы в его волосах.       На четыре оседает на колени перед своим богом.       На пять тянет прядь некогда ухоженных волос, вынуждая откинуть голову назад, дать ему больше пространства для маневра.       На шесть чувствует как чужой язык мягко скользит по его собственному.       На семь прокусывает губу бывшего мастера ветра, проглатывая его дрожащий стон.       На восемь слизывает капельку крови и мягко чмокает место укуса.       На девять вдыхает впервые за сотню лет, кажется, по-настоящему.       На десять запускает счет по новой.       Пропащий, обреченный во второй раз свернуть с намеченного пути из-за одного и того же человека.       Он 11 лет противостоял всем и вся, дабы вырваться в мир князем демонов, но не мог еще пять минут протянуть в бою с искушением. Он провел несколько веков в заточении на отдаленном острове полностью погрузившись в составление плана мести, чтобы в собственноручно написанном сценарии оступиться на финальном акте. Он держался на расстоянии и отказывался от протянутой руки, чтобы сейчас расплавиться под ее прикосновениями. Он потратил все ресурсы своей личности, превозмогая ту часть себя, что отчаянно желала нарушить целостность последней линии обороны.       В чем заключалась ее сущность?       Не попадайся ему на крючок, не давай чувствам пускать корни, не принимай хорошее отношение на свой счет, не копай сам себе могилу. Пресекай все попытки своего ложного бога заигрывать с тобой, забывай каждый его провожающий взгляд, каждый его будто бы нечаянно оброненный намек. Запоминай только то, что может пригодиться для воплощения твоего плана в жизнь.       Ха!       Ну и как, пригодилась ли ему информация о том, какое вино любит Цинсюань, как быстро он им напивается и как скоро начинает снимать с себя одежду слой за слоем, предмет за предметом, жалуясь на недостаток освежающего ветерка? Поможет ли ему подробный список всего, что он готов был сделать, чтобы бог ветра заткнулся хоть ненадолго, начинающийся с грубого «зашить ему губы» и через «запихнуть ему в рот его же веер/свой язык» плавно подбирающийся к «заставить его своими руками забыть, как разговаривать»?       Хэ Сюань жалеет, что так напрасно переоценил свои возможности, решив, что гниль его сердца ничто уже не тронет. Что вообще осмелился предположить, будто удастся выйти сухим из воды, заварив кашу, которую сам оказался не способен проглотить. Каким был глупцом, так им и остался, сколько бы не минуло декад. Сказал бы сам себе, что на ошибках учиться нужно, да вот ошибка настолько всепоглощающая впервые попалась. Сам себе ловушку подстроил, думав, что сообразит, как из нее выпутаться, но вместо этого только еще глубже завяз.       Хотя бы один из них должен пережить эту ночь, решает он сам за обоих.       — Ты обещал, что уберешься отсюда, — напоминает демон.       Ему приходится надавить пальцами на чувствительную точку на углу челюсти и ощутимо потянуть Цинсюаня за волосы, но реакция оказывается не той, на которую был расчет. Вместо отклонения на добрые несколько цуней назад, тот закатывает глаза, закусывает уже и без того израненную губу, с шумом втягивает воздух сквозь зубы.       — Я не забыл, но я не хочу останавливаться.       Проклинать кого-то, кроме самого себя, нет смысла. Давно было известно, что точка невозврата останется далеко позади, если поддаться глупому нерациональному желанию, нельзя будет сдать назад. Он не сможет, и именно по этой причине так долго боролся, когда Цинсюань едва ли не в руки впихивал бесчисленную прорву возможностей: приглашал на приватные прогулки по забытым всеми смертными и бессмертными тропам; уговаривал остановиться на ночь в гостиницах, где покой могли потревожить только насекомые; вызывающе вытягивал шею, украдкой наблюдая за изменениями в мимике; насмешливо отзывался об отведенных раньше времени взглядах; переводил разговоры в области более интимного содержания; намеренно растягивал прикосновения и дразнил ухмылками из-под веера. Беззастенчивые, прямые и недвусмысленные намеки в одной куче с немыми вопросами, на которые лишь оставалось ответить, и Хэ Сюань из раза в раз отказывался.       Согласись он, и все труды пошли бы прахом, потому что он не смог бы заставить себя совершить запланированное, струсил бы наносить такой непоправимый вред. Он не готов был предать свою мертвую семью, а сейчас идет ко дну.       — Ты не должен этого хотеть.       — Мне больше ничего не осталось, — горько усмехается Цинсюань, подаваясь щекой в раскрытую чашей ладонь.       Какое заклинание способно вернуть все на свои места?       Боги существуют не одно тысячелетие, должно быть какое-то средство исправить совершенное и переиграть партию. Черновод бы продал ошметки своей несчастной души в обмен на знание подобного метода, но законы времени неподвластны даже бессмертным, о чем он прекрасно осведомлен. Он наконец отворачивается, не способный выдержать полный отчаяния взгляд.       Итог один, и это было неизбежно.       Хэ Сюань наивно возносит молитвы богу, которого сам вычеркнул из пантеона, без слов просит его как в былые времена сыграть дурачка, сделать вид, что ничего не было, впасть в истерику, начать нести околесицу, рыдать, ударить его, унестись прочь, что угодно. Лишь бы не эта болезненная откровенность, преподнесенная на лезвии ножа. Цинсюань воспитанный умный мальчик, отказался решать, кому под ребра вонзится острие с ядом замедленного действия, передал нож рукояткой вперед, переложил с себя ответственность. Его хотелось за это ударить, но не хватило мужества.       Вложенная самим собой в голову идея о том, что месть принесет долгожданное спокойствие, не выдержала проверки на прочность реальностью.       Кулак демона врезается в стену с оглушающим грохотом. В сантиметрах от лица Цинсюаня, достаточно, чтобы оба вздрогнули. В кожу впиваются крошки камня, но пощипывание в костяшках не сравнится с той болью, которая рвет Черновода изнутри.       — Ты чего?..       Ничего.       Абсолютно ничего.       Все покатилось к черту в тот день, когда он решил отложить казнь братьев Ши на неопределенный срок, как кошка поиграть с добычей перед тем, как съесть ее. Посмотреть на то, как живет тот, чью судьбу ему подсунули вместо его собственной, как он обустроился на месте, предназначенном ему. Узнать, что доставит больше страданий, и какой из вариантов конца разнесет чужую душу в щепки. Нужно было в тот же самый миг уносить ноги, спасаясь от безумства, что поглотило его с головой в самый неподходящий момент.       Узнавать Цинсюаня было ошибкой, и он понимает эту простую истину слишком поздно, когда ущерб уже нанесен, и сдать назад не выйдет.       Топор палача опустился, но ударной волной задело и самого Хэ Сюаня. Непрошенное осознание масштаба совершенного придавливает к земле недвижимым грузом.       Он не может смотреть в глаза напротив, его лицо снова противно мерцает в отражении, подбрасывая еще одно напоминание о том, насколько сильно он провинился перед обоими. Нож врезается в грудную клетку и пронзает столетиями молчавшее сердце, яд растекается по венам демона, и противоядия не найдется даже у лучшего лекаря небес, и эта боль – справедливая плата в замкнутом кругу их взаимного насилия, осознанного и неосознанного.       Готовность Цинсюаня нырнуть в новую, только что придуманную воспаленным воображением иллюзию — тоже своего рода насилие над самим собой. Он не так глуп, как хочет показать, Хэ Сюань давно заметил это под напускной игривостью, так что он должен понимать, что легче не станет, каким бы прекрасным не был воздушный замок, в какие радужные фантазии он бы не заставил себя поверить. Густая дымка скорби и чувства утраты все равно в какой-то момент просочится через сваи утопичного морока, наверстывая упущенное в десятикратном объеме, и тогда как бы ты ни был силен — перебьет на части и высушит до последней капли.       Его личному проклятию не к лицу грязь, кровь и слезы.       Хэ Сюань помнит своего бога другим, и в мыслях моментально всплывают десятки образов, изображений из прошлого, которое, кажется, случилось не с ними. Вот он беспечно довольствующийся жизнью с улыбкой-полумесяцем и очаровательными ямочками на щеках смеется над нелепой игрой слов, покрываясь румянцем, утирает слезы в уголках глаз и тянется за чашей вина. А вот он же, но с соколиным взглядом, сведенными на переносице бровями что-то кому-то доказывает, сам не замечая, как отчаянной жестикуляцией и взмахами руки с зажатым в ней веером посылает по залу порывы ветра. На следующей картинке он сидит на своей развороченной постели в позе лотоса, изображая усиленную концентрацию, а в следующую секунду сгибается пополам от хохота. Хэ Сюань припоминает, что тогда Цинсюань пытался медитировать, но не мог сосредоточиться и вмиг перескочил на другую идею, забывая, что брат просил его уделить больше времени самосовершенствованию.       И последняя сцена: она слишком трезва, чтобы справляться со своими мыслями, но отказывает себе в опьянении. Они вдвоем тогда шли выполнять поручение императора, перевоплотившись в женщин, такой любимый прием Цинсюаня, он при любой удобной возможности уговаривал Мин И притвориться женщиной, обещая, что это последний раз, Хэ Сюань не может припомнить, сколько раз это повторялось. Поручение сложно назвать заданием или миссией, мелкое дело без особой значимости, на которое первым вызвался мастер ветра и потащил за собой того, кого считал другом. Но им повезло понаблюдать за тем, чего никто не хотел бы видеть: как война развращает людей.       Боги часто вынуждены смотреть на войны смертных, не имея возможности вмешиваться, ведь любая интервенция могла обернуться еще большими жертвами — против судьбы идти неблагодарное дело. Лично сталкиваться с преступлениями и несправедливостью бойни многие отказывались, а Ши Цинсюань, поверив в возможности своей гибкой психики, согласилась выполнить мелкое поручение, когда остальные были слишком заняты своими заботами или просто не хотели. Она даже не предполагала, что ее непоколебимую веру в человечество сможет раскрошить в пыль лишь один день из жизни простых людей на завоеванной территории. Война делает из людей животных, и им пришлось стать свидетелями подобного явления, воочию оценив, насколько жестокими могут быть опьяненные победой и властью солдаты, узнав, как быстро люди сгорают заживо, услышав, каким богам возносят молитвы обреченные на агонию.       Хэ Сюань не влезала, пока мастерица ветра сама не развернулась вихрем и не впечаталась в ее грудь лицом.       Она была похожа на ребенка, которого постигло первое разочарование в жизни, до скрежета в сердце обидное, меняющее устройство маленького мирка.       Ее сердце было разбито, но она позволяла себе поддаваться тоске и унынию всего один вечер. Даже не стала топить печаль в вине, предпочитая сладкому забвению попытку осознать и смириться со своим бессилием. На утро ее губы были опухшими от того, как сильно она их закусывала, запрещая себе плакать, отвлекая себя физической болью от желания ломать мебель и рвать на голове волосы.       Это был единственный раз, когда Хэ Сюань не слышал бесконечного трепа и заливистых смешков. Единственный раз, когда жизнерадостный бог ветра рассыпался на осколки и не смог моментально натянуть улыбку, не стал надевать маску неиссякаемого оптимизма и молчал, не заполняя пустоту внутри и снаружи.       Считается ли это проявлением высшей степени доверия — разрешить постороннему видеть себя таким?       Завтра Ши Цинсюань не сможет так.       Завтра он не будет свеж и прекрасен, как обычно, с его запястий не пропадут синяки и глубокие раны, его голос будет все таким же хриплым и надсадным. Его брат не сможет споить ему заживляющий эликсир.       Ты сломал его. Доволен? Сможет ли он после произошедшего довериться кому-то? Дать беспрепятственный доступ в свой мир, поделиться кодом к шифру своих мыслей и разрешить прочитать себя, как открытую книгу?       Ох, что же ты наделал, Хэ Сюань.       — Поднимайся. Ты убираешься отсюда, — приказывает демон, поднимаясь, делая вид, что это не обломки его гнилого сердца хрустят под ногами.       Хэ Сюань не видел, как умирает его невеста. И лучше бы не видел, как потухает последняя искорка огня в глазах его павшего бога.