Прошу, не беги от меня

На самом деле, в том, что он отказывается, ничего плохого нет. Так он, по крайней мере, убеждает буквально всех вопиющих о больших возможностях, которые по людским мнениям Чонгук так безбожно упускает. Когда он прямо в ректорате даёт мягкий отказ от обучения известным художником, посетившим выставку, не возражает как ни странно только Тэхён, хлопающий парня по плечу уже на выходе. Его работой заинтересовались многие, чего уж тут скрывать. Чонгук своим талантом умеет брать за живое. Тэхёна, получилось даже смешно, стали узнавать в коридорах и говорить как о «том самом, что с картины». Это порой вызывает смех — к такому интересу к своей персоне парень привыкает впервые. А Чимин вообще, заливаясь в первый же раз после услышанного, шутливо выказал просьбу изобразить и его, на что Чонгук, загадочно улыбнувшись, ответил простым «не умею». Изогнутую бровь Чимина в этот момент нужно было видеть. Умеет он даже больше, чем сам имеет в представлении. В любимом деле Чонгук начал находить себя и растворить своё потаённое в деланном профессионализме не желает. Об искусстве он не думает, как о причисленном ему мастерстве или невероятном таланте. Он только делает то, что зажигает его изнутри. А если быть совсем уж честным, то себя он относит к одному из тех счастливчиков, кому просто повезло. Повезло вот так влюбиться. Его любовь вдохнула в него жизнь, сама того не осознавая, а он поддался совершенно случайно, и теперь без этого себя не видит. Не представляет, что могло быть как-то иначе. Все страхи, которые из раза в раз заставляли прятаться, лишь бы не чувствовать, растворились в гуще света, что в его жизнь принёс один студент, мечтающий, чтобы ему просто открылись. Просто доверились, а факт того, что плохо это далеко не всегда, до Чонгука дошёл только сейчас, когда молчание перестало тяготить, а жизнь — удивительно — идёт своим чередом, не задерживая его на одном месте. Он уже не вздрагивает при мысли о считавшемся родным отце, а о маме вспоминает со счастливой улыбкой на губах, точно зная, что она любуется солнцем, поселившемся в его сердце. Он очень часто и не по делу хочет смеяться, особенно, когда Джин порет такую несусветную чушь, что глаза закатываться должны по умолчанию, и не то, чтобы считает своё поведение каким-то неправильным, просто больше не зажатым. Когда он встречает Инхо в университетском коридоре, тот почему-то просто проходит мимо, мимолётно кинув на него совершенно равнодушный взгляд тёмных глаз. Не цепляется, как целенаправленно и словно по расписанию каждый раз до этого, а выглядит так, будто Чонгук его никаким образом не касается. Как и должно быть, чёрт побери, почему нельзя было прийти к этому сразу? Сейчас это уже неважно. Всё, что происходит у него, Чонгука тоже волновать не должно. И вряд ли вообще когда-то будет. С приходом долгожданной весны мало что меняется. Погода ещё не нашла свою норму, колеблясь от пронизывающих ветров и обильных снегопадов, гололедицы по утрам, до моментами припекающего солнца, наконец вылезающего из-под толстых слоёв грузной серости неба, и слякоти под ногами. У Чонгука по-прежнему мёрзнут руки, и он каждый раз прячет их в карманах, потому что к холоду привыкнуть, наверное, труднее всего. Он скорее всего никогда этого сделать не сможет. Зато вот Тэхён такой проблемой особо не страдает, счастливый морозным утром до того, что хоть от прохожих загораживай: ослепнут же от этого блеска в шоколадных глазах, стреляющих жизнерадостностью во всё, что в поле зрения попадается. История его мучить не перестаёт, вообще-то, но спать он теперь ложится, как солдат — почти по режиму и обязательно утаскивая за собой возмущённого Чонгука, который со своим английским всё никак не уймётся. Но управу на него и тут нашли. Тэхёновы губы накрывают его уже в кровати долго и нежно, так сладко, что за стол садиться желание пропадает, а в один из таких типичных будней и сон отчего-то пунктиком плана растворяется, как не бывал, когда Чонгук мягко подминает его под себя, упоенно разглядывая его лицо в тусклом тёплом свете прикроватной лампы. Чонгуку в этих глазах мерещится столько всего и сразу, что назвать это даже Вселенной ему покажется кощунственным. Неправильным. Там что-то такое, что и ей не подвластно. Что-то, что только у Тэхёна быть может и ни в какой из существующих бесконечностей. Его длинные красивые пальцы ложатся на чонгукову щёку, ласковыми поглаживаниями очерчивая острые скулы; переходят к уху, лаская мочку с серьгой-колечком в ней, а затем поднимаются к виску, проводя дорожку над бровями. Перед Чонгуком картина прекраснее из всех возможных и нарисованных: распластанные по ткани спальной подушки густые песочные волосы, завитые на концах после душа, они в этом льющемся свете золотом отдают, и кажется, любое из богатств превзойдут, ни единому по ценности не уступят. Он весь вот такой, этот Тэхён. На него смотришь, а наглядеться не получается, глаз не отводи, а времени, чтобы взглядом обвести полностью, никогда не хватит. И жизни целой будет для Чонгука недостаточно. Он наклоняется, заострив внимание на кончике чужого носа, целует прямо в родинку и медленно так, аккуратно, как будто он у Тэхёна сломаться от напора может. Не может, конечно, тот улыбкой своей широченной ему об этом говорит, уверяет, что всё в порядке. Не так, как с чонгуковых уст раньше, а по-настоящему. Как и должно быть на самом деле. Чонгук убеждает, что понимает, сползая губами к тэхёновым пухлым, и глаза открытыми держать больше не в состоянии, когда они сливаются в поцелуе, потому что голову это кружит нереальным образом. Он чувствует теплоту Тэхёна прямо на себе, она его оплетает, заполняет, как бескрайним синим океаном. Он в неё погружается по собственному желанию целиком и полностью, без желания выплывать назад. С Тэхёном хорошо. В Тэхёне он в единственном нашёл не пристанище — свой дом. И Тэхён с ним соглашается, окольцовывая его шею двумя руками. Он прижимает Чонгука к себе плотнее, укладывает на себя, не оставляя никакого расстояния, и никакой тяжести веса чужого тела не ощущает, всецело отдаваясь одним лишь ощущениям. Только чувствам, грохочущим в двух сердцах. Чонгука в очередной раз прошибает, когда его язык касается тэхёнова, сплетаясь с ним почти сразу же, он пропускает тот момент, когда и кто из них первый позволяет этому произойти. Он поддается желанию испробовать чужую сладость так, как хотелось уже очень давно, и раскрывает рот шире, углубляя поцелуй и не совсем нежно сталкиваясь с Тэхёном зубами, проталкивает язык в его рот, исследуя стенки, нёба, снова возвращается к языку. Он не удерживается от того, чтобы слегка отстраниться и обхватить губами чужую верхнюю, а затем зубами прикусить нижнюю, выдыхая от удовольствия слишком грузно и горячо. Тэхён невероятный. Это всё, о чём кричит ему затмившееся поволокой сознание. И больше никакой информации в этот момент оно Чонгуку не несёт. Тэхён действует уверенно. Высовывает язык, еле-еле приоткрывая глаза, но, не продержавшись и нескольких секунд, снова смыкает веки, чувствуя, как Чонгук обхватывает его губами, почти всасывая проворливый своим ртом. Он приподнимается буквально на миллиметры и опускается, обволакивая чужой язык тёплой влажностью собственных губ, повторяя простую махинацию по несколько раз, не насыщаясь тэхёновым вкусом ни на мгновение. Тэхёну кажется, что он сходит с ума. Он не может соображать, не может нормально дышать, и всё, на что его хватает перед тем, как почувствовать неимоверной силы стрельнувший где-то внутри жар, разливающийся в животе, груди, паху — это сделать глубокий вдох, разомкнув губы прямо перед чужими, когда Чонгук поднимает просунутое между его ног колено выше, сильнее, встречая сопротивление лежащего под ним тела. Он судорожно хватается за чонгукову майку двумя ладонями, заламывая наверх брови, и удосуживается позволить в голове пробежать одной крохотной благодарности самому себе, что подготовился несколькими часами раннее в душе, выполнив все не сказать, что приятные, но необходимые процедуры, движимый неконтролируемой тягой и осознанием возможности происходящего, пока Чонгук вёл борьбу с лекцией по истории языка, потому что сейчас эта предусмотрительность играет очень важную роль. Он с немым восторгом открывает рот, жмурясь от соприкосновения чонгукова бедра со своим членом, на который тот давит сильнее, и Тэхён не знает, куда себя деть, потому что это невозможно. Невозможно чувствовать человека всем своим телом, душой и сердцем вместе взятыми, это слишком. Он не выдерживает, громко выдыхая и пропуская тихий жалобный стон, самостоятельно опускается вниз, ещё сильнее прижимаясь к чужому бедру возбуждением. Чонгук тяжело сглатывает и не обращает никакого внимания на то, какая вязкая слюна только что прошла через его горло. Главное сейчас это не задохнуться, а ещё лучше не подавиться, потому что на такого Тэхёна смотреть себе же хуже. Крышу сносит молниеносно от одного только вида этих широко раскрытых опухших красных губ, заломленных дугой бровей, в предвкушении трепещущих ресниц на опущенных веках. Тэхён настолько прекрасен и непредсказуем, что когда он подаётся тазом вперёд, в очередной раз усиливая трение между их буквально наэлектризованными от и до телами, Чонгук теряется в закоулках что-то нашёптывающего ему разума, отгоняя от себя всё постороннее и принимая поражение: Тэхёну невозможно не сдаться. И он даже не задумывается о том простом, что для одного из них происходящее сейчас значит гораздо больше, чем может называться. Не задумывается, потому что, припадая влажными губами к чужим встречающим его, держит в голове лишь то, что для него самого всё это дороже целого мира. Вдыхая тэхёнов запах на смуглой шее, он чувствует, как ласковые руки гонят по его предплечьям мурашки, пальцы обеих ладоней сцепляются, находя своё место в его густых волосах, тянут к себе ближе. Чонгук носом ведёт по нежной коже под чужим подбородком, заставляя Тэхёна поднять голову, сразу после касается его губами, отпечатывая себя самого везде, где удаётся. Он опускает веки, с наслаждением втягивая медовую кожу ртом, и ловит себя на том, что хочется отметить её всю целиком. Он без сожалений смыкает на ней зубы, несильно прикусывая возле кадыка и краем уха схватывая грузный вздох сверху; сразу же поднимается выше, к челюсти, касается губами со всей не присущей ему нежностью, которой сейчас в нём через край и больше. Для Тэхёна он готов вылить её ещё столько же, потому что то, как плаксиво и несдержанно он простанывает в момент, когда Чонгук бесцеремонно скользит ладонью под его футболку, задирая её и оголяя живот, и одновременно толкается бедром в его пах, стоит всего, что Чонгук может себе позволить и не. Ощущать Тэхёна каждой клеткой своего тела — лучшее из того, что он мог постигнуть когда-то. Светловолосый кудрявый парень спорить с этим никак не намерен. Тэхён с огромным желанием помогает Чонгуку стянуть с себя футболку, приподнимаясь на мгновение перед тем, как быть пойманным чужими горячими вспухшими губами. Он нехотя отрывается от него, цепляясь пальцами за майку с намёком на то, что ткань сейчас абсолютно лишняя, и не упускает возможности разглядеть подтянутое тело Чонгука, когда тот снимает её, разлохмачивая и без того всклокоченные тёмные вихры волос со спадающей на брови непослушной чёлкой. Он обезумевшими глазами бежит по крепкому прессу, обводит невидимым контуром стройную талию, поднимаясь к груди, но, встретившись взглядом с чужим блестящим, он отчётливо ощущает, как тепло скручивает живот, заставляя задержать дыхание. У Чонгука на лице так же, как и на его собственном — безмерная всепоглощающая нежность. Тэхён касается его живота совсем невесомо, одними лишь кончиками пальцев, и, опираясь на согнутую в локте руку, приподнимается, садясь на кровати. Смелее прикладывается раскрытой ладонью прямо над сердцем, прислушиваясь к его чёткому громкому биению. На губах тает улыбка — он наблюдает такую же, счастливую и ослепительную. В Чонгуке смешалось всё. Забота, любовь, страсть, волнение, сосредоточенность. Всё, что хранится в глубинах его самого, делает его самым прекрасным человеком, в которого Тэхёну посчастливилось влюбиться. Самым желанным человеком, с кем ему посчастливилось разделить свою душу. Он на коленях поднимается к чужому лицу, обхватывая его двумя ладонями, плавится от тёплых рук на своей талии, прижимающих его к любимому телу ближе. Вновь приникает к Чонгуку губами, в очередной раз поражаясь его мягкости и теплоте. Сколько всего в человеке, что был закрыт на семь замков, оказывается, может таиться. А сколько всего ему ещё предстоит узнать? Он уверен, что имеющиеся сейчас как на ладони знания — это лишь крохотная часть безграничного чужого мира. Словно в Чонгуке всего столько, что не сравнится с вереницей звёзд на небе — так бесконечно много. А Чонгук, по правде, об одном всё-таки умалчивает: он в себе и сам открытия делает до сих пор, познавая своё внутреннее и сокровенное. Тэхён, сам того не понимая, делать это из раза в раз помогает. Он глубоко вдыхает через нос, закрывая глаза и утыкаясь лбом в чонгуково плечо, когда его ладонь ощущается на своём паху. Чонгук не медлит, проскальзывая под резинку льняных штанов, пальцами нежно, но уверенно касается его члена, смыкая их кольцом. То, как он трогает Тэхёна, можно было бы даже назвать целомудренным, не знай, где он делает это именно. Чонгук начинает медленно, не водя, а только гладя пальцами, несколько раз подряд проезжает большим по головке, удерживая второй рукой за талию вздрогнувшего от контраста ощущений Тэхёна. Они оба стоят на коленях, прижатые друг к другу, как будто места на кровати катастрофически не достаёт, но правда в том, что не достаёт им везде и всегда только друг друга. Тэхён ловит себя на том, что вообще не в состоянии терпеть, когда Чонгук делает с ним это, и, кажется, его член настолько чувствительный, что от этих ласковых поглаживаний у него разъезжаются упёртые в матрас колени, и благо Чонгук позволяет ему опираться на него, иначе он уже лежал бы пластом. Он с трудом сдерживает себя от рвущегося из гортани стона, ощущая горячую ладонь на своём члене, которая двигается размеренно и не особо быстро, но до безумного хорошо. Чонгук заменяет пальцы на внутреннюю сторону ладони, круговыми движениями массируя головку, отчего Тэхён хватается за его плечи, пытаясь удержать равновесие. Он думает недолго перед тем, как опустить одну руку вниз, ответно проникая в чужие штаны, чтобы сразу же крепко обхватить такой же возбуждённый член и услышать возле уха моментально сбившееся дыхание. Они не доходят до грани: Чонгук, обрывисто выдохнув в чужую шею, отрывает Тэхёна от себя почти болезненно, толкает его в грудь, но упасть не даёт, а, крепче перехватив талию, укладывает спиной на прохладные простыни; стягивает с длинных ног штаны полностью, откладывая их в сторону за ненадобностью; стягивает с себя, возвращаясь к горящему лицу, вглядываясь. Тот хмурится так обидчиво, смотрит из-под своих опущенных ресниц, а на щеках живой румянец, волосы на лбу взмокшие, ему не хватило. Он весь в предвкушении, на Чонгука глядит совсем недвусмысленно, чётко осознавая себя, его, их общее желание. Он не выглядит особо спокойным, шумно вдыхая через приоткрытые губы, и Чонгук даже замечает его подпрыгнувший кадык, когда он гулко сглатывает. Но Тэхён определённо уверен в том, чего хочет от этого вечера, осознаёт, что то, что происходит между ними уже сейчас, настолько серьёзно, что никаких дорог назад нет и не будет. Никаких таинств, никаких побегов, никаких больше принятых в разлуке решений. Только вместе, как и должно быть. Чтобы и душа, и тело — надвое. Каждому друг от друга по половине. — Я тебе доверяю, — непривычно сипло раздаётся перед лицом Чонгука, и он понимает, что это доверие для него самое важное, что именно его он никогда подорвать не сможет. И когда Тэхён негромко «всё в шкафу, под тонким пледом» ему почти на самое ухо добавляет, сначала усмехается простодушно, потому что: — Когда ты успел? А ему в ответ: — А ты за столом сиди больше, — раздаётся бурчливое. Чонгук к нему наклоняется, в губы целуя мягко и совсем поверхностно, и поднимается сразу же, своей наготы не стесняясь. Знает, что его рассматривают внимательно, когда к шкафу подходит, и лишь улыбается уголками губ, чувствуя себя таким окрылённым, что подобно птице взлетел бы, откройте в это мгновение окно нараспашку. Он, возвращаясь, этот взгляд, так сладко пронизывающий, своим ловит, и очаровывается, кажется, в бесконечный по счёту раз. Склоняясь над Тэхёном в момент, когда пальцы уже на поверхности кровати бутылёк увесистый трогают, он брови свои к переносице сводит, в чужие глаза всматриваясь. Тэхён молчит, ресницами пушистыми в ожидании хлопает, но молчит, ни слова первым не произнося. В глазах у него нет страха, нет отрицания. Чонгук в них желание читает, как с бумаги, без сомнений и противоречий, волнение находит, а ещё теплоту, что они от сердца посланием передают. И он им свою, от себя для хозяина тёмных и затуманенных, чтобы всё своё с ним переплести. И душу, и пальцы, когда на вторую ладонь щедро выливает вязкой жидкости, в кулаке прохладную согревая. Он не спешит, только минуту тратит на то, чтобы холод руку клевать перестал, и только потом, зажатую в своей ладонь к губам поднося, целует в костяшки, в пальцы второй раз, и разжимает. Согнутое тэхёново колено в сторону отводит, вновь поцелуем кожу одаривая, наклоняется ниже, опуская смазанные пальцы к проходу. Он вновь поднимает глаза на его лицо, ожидая уловить хотя бы какие-то крупицы сомнения, но вопрос о том, готов ли Тэхён, отпадает в это же мгновение, потому что никакого сомнения у него нет. И не будет, Чонгук это знает. Поэтому он смело, но бережно касается его ладонью, размазывая нагретую смазку по поверхности чувствительной кожи, медленно проталкивает один палец внутрь. Он неотрывно смотрит в чужое лицо, хмурясь так, словно с ним самим это всё проделывают. Но суть в том, что передумай сейчас Тэхён — Чонгук без раздумий поменяется с ним местами. Да, выполнит в разы больше того, что делает сейчас (потому что для него — Чонгук сразу понял — подготовились), но ни за что не откажет, если его душа только захочет. Он мягко скользит пальцем на вторую фалангу, старается чуть глубже, а дыхание у Тэхёна сбивается. Чонгук наблюдает его заламывающиеся брови, аккуратно добавляя второй, перед тем, как эти самые брови подскакивают ещё выше, а глаза не справляются с тяжестью бархатных век. Он ощупывает его изнутри, второй ладонью находя цепляющиеся за покрывало пальцы, сжимает их в своих и наклоняется к колену, снова пробегая по нему губами. Ласкает везде, успокаивая Тэхёна, и растягивает его без спешки, чтобы даже малейшей боли не доставить. Чтобы никакой боли, чёрт бы её побрал, кому она нужна, паршивая. Со следующим пальцем Тэхён его сжимает внутри, глубоко вдыхая носом, и жмурится, а Чонгук замирает в этот момент, чуть приподнимаясь. — Тэ? — в голосе неподдельное переживание, но его руку в ответ показательно сжимают и себе на живот перекладывают, переплетая пальцы. Чонгук успокаивает себя этой простой правдой: для того, чтобы понимать друг друга, им не нужен голос. Им нужно чувствовать друг друга. И это самое невероятное чувство из всех возможных, которые когда-либо Чонгуку довелось испытать. Момент, когда он медленно, почти не двигаясь, входит в Тэхёна, точно запомнится ему надолго. Чонгук крепко держит его ладонь в своей, второй направляя себя и сосредоточенно следя за каждым аккуратным движением. Кажется, он и дыхание задерживает, только от чего именно, не осознаёт. То ли от накрывающих его как лавиной ощущений, с которыми ничто не идёт в сравнение, то ли от обеспокоенности за застывшего в это мгновение Тэхёна, не выдерживающего внимательного взгляда на себе. Он весь такой чувствительный, дышит тяжело, ладони чонгуковы сжимает так, что у того пальцы белеют, но он виду не подаёт. Входит медленно, с остановками, и за реакцией Тэхёна следит, не пропуская ни единой эмоции на его лице. Чонгук его в своих руках ощущает драгоценностью и обращаться с ним по-другому не может. Только вот так, чтобы бережно-бережно, с заботой поднося мёртвой хваткой вцепившуюся в него ладонь к губам, оставляя на ней тёплый след. Тэхён приоткрывает рот, глухо прошипев, когда Чонгук, до конца не войдя, двигается обратно. Тревожным глазам над собой он отвечает слабой улыбкой, заверяя, что волноваться не о чем. Но Чонгук всё равно двигается аккуратно, даёт их телам друг к другу привыкнуть, чтобы ни страх, ни боль не сковали. Медленно толкаясь в разгорячённого Тэхёна, Чонгук не чувствует дискомфорта, хоть узость чужого тела и кружит голову. Он плотно стискивает челюсти, чуть сильнее подаваясь бёдрами вперёд, мягко сталкивается с тёплыми ягодицами и крадёт у Тэхёна негромкий рваный стон. Он отлично осознаёт, что гармошка складок меж чужих чёрных бровей и вырывающийся грудной голос — показатель чувства наслаждения, а никак не боли или желания всё остановить. Но он всё равно нахмурено прыгает взглядом от крепких ладоней к его лицу. Тэхён ловит его взгляд своим, расфокусированным, и хрипло произносит на выдохе: — Чонгук, чёрт возьми, я не фарфоровая кукла, — с напускным недовольством, не перекрывающим блаженство в низком голосе, добавляет: — Я хочу этого, давай же. И Чонгук не знает, как правильно реагировать на такие слова, но когда резче толкается внутрь, в голове щёлкает: «именно так». Тэхён громко стонет, плюя на правила приличия — с Чонгуком их нет. Как нет и лжи, за которой он скрывал бы себя. Здесь в эту минуту он показывает, как сильны его чувства к этому не ведающему границ волнения парню, и расслабляется, позволяя себе выгнуться навстречу рукам, решившим прогуляться по его телу. Они ласково обводят его впалый живот, тёплой мягкостью согревают бока, хватаются за широко расставленные бёдра. Бархатная кожа покрывается слоем бегущих мурашек, не выдерживая этого трепетного ощущения, ворохом всклокоченного в грудине. Кажется, что весь мир в это мгновение играет новыми красками; они зарождаются снова и снова, заменяя привычные и существующие. Тэхён жадно вцепляется ладонями в чонгуковы предплечья, утягивая его на себя, и тот охотно укладывается сверху, опираясь на локти по обе стороны от его пылающего лица. Хочется больше. Чувствовать — ближе, слышать — отчётливее. Тянущиеся друг к другу магнитом тела сплетены воедино, одним целостным творением являя миру сильнейшее из чувств. Дальше заходить просто некуда, но им обоим кажется, будто между ними ещё целый океан, переплывать который они готовы до бесконечности. Чонгук толкается сильно, но нежно, распаляя себя и Тэхёна до предела, который ни один из них не познаёт. Насыщаясь друг другом так, как не насыщается ни одно живое существо кислородом, они друг в друге находят своё успокоение. Потерять рассудок, оказывается, вообще очень просто. Достаточно вслушиваться в бархатную хрипотцу любимого голоса, исследовать нежную кожу груди собственными губами — и остановиться уже не представляется возможным. Чонгук неконтролируемо закатывает глаза, чувствуя в своих волосах крепкую хватку ладони, прижимающей его к придавленному им телу. Он губами безостановочно скользит по тэхёновой груди, горячо выдыхает, когда тот прогибается в спине сильнее. Чонгук мажет губами по твёрдым соскам, не удерживаясь от того, чтобы заставить Тэхёна потерять голову вместе с ним без возможности вернуться к обратному, несильно прикусывает один и быстро поднимается выше, находя чужие губы своими. Он слегка не ожидает, а потому цепенеет, нахмурившись, когда Тэхён, ощутимо пихает его в грудь, вынуждая отстраниться, и поднимается, притормаживая дальнейшие действия. Он глубоко дышит, вставая коленями на матрас и выпрямляясь, поворачивается к Чонгуку спиной. А Чонгук бросает последние попытки думать рационально, когда понимает, что в голове все мысли сродни мягкой вате. Он тянет руки к Тэхёну, хватаясь за его талию, и снова входит в его уже более привыкшее тело, но тем не менее уделяет этому отдельное внимание. Тэхён, откидывая голову к чужому плечу, довольно принимает поцелуй линией своей челюсти и с щемящей нежностью в груди переплетает с Чонгуком пальцы обеих рук на своём животе. Он громко и обрывисто стонет, ощущая на себе крепкую хватку, и до него с опозданием доходит, что стоять вот так, на самом деле, ужасно сложно, хоть и до невозможности хорошо. Все ощущения обострились словно в тысячи раз, а чонгуковы бёдра врезаются в его ягодицы так сильно, что голос прорывается сам по себе. Тэхён чувствует, насколько Чонгук в нём глубоко, и его ведёт от этого до безобразия, так что он, хрипя и жмурясь, сам подаётся тазом назад, встречая чужие движениями своим телом. Они оба точно безумцы, стирающие границы собственного разума и позволяющие себе растворяться друг в друге. Оба, сошедшие с ума в своих тесно связанных ощущениях, чувствах, которыми дышат взахлёб. Две слившиеся в одно целое нечто души, нашедшие себя волей случая. Такие случаи, оказывается, умело переворачивают всю жизнь. И Чонгук уверен, что такой она нравится ему куда больше, чем та, в которой он существовал в свои потерянные семнадцать. Разрывающее его грудную клетку сердце, когда он, скользнув ладонью по тёплой шее, мягко поворачивает Тэхёна лицом к себе и накрывает его губы своими, говорит ему обо всём. И он наконец это слышит. Тэхён в его руках вздрагивает и целует глубже, не позволяя себе отстраниться даже на миг. Жмурится до пляшущих перед глазами пятен, но, когда Чонгук, толкаясь сильнее, стискивает руки на его талии и утыкается лицом в основание шеи, втянув губами влажную от выступившего пота кожу, обещает себе, что этот момент сохранит в памяти как один из самых ценных в их начале. В начале их жизни. А в жизни каждого человека, знаете, контрасты играют как на струнах. Белая и чёрная полосы сменяют друг друга, каждый раз оставляя после себя что-то весомое. Жизнь Тэхёна не смеет быть исключением, подавая одно и второе должным образом. Работать это стало только по-другому. Чёрного у него теперь определённо будет чуточку меньше. Они, приятно изнурённые, ни в какой душ не идут. Тэхён устало смеётся, хватаясь за Чонгука дрожащими руками, испачканными в сперме, и, не даёт ему встать с кровати, когда тот, вроде как, куда-то там всё-таки собирается. Особо с ним и не спорят. Собирались, видимо, не так уж и сильно. Этой ночью им обоим хочется просто быть рядом. Сплетаясь всеми конечностями, лёжа друг на друге, не отпуская никуда ни на мгновение. Этой ночью каждый из них отпускает былые страхи. Теряет камень, тяготивший долгое время. Но, потеряв, они оба обретают что-то очень ценное. Каждый своё, для себя, и обязательно одно большое общее. Вот так, наверное, не бывает. Скажет любой, что не бывает, потому что а как? Можно ли забыть всё то, чем ты некогда жил? В тёмной, лишённой тёплого света спальне ответ витает в воздухе и не требует громогласного озвучивания. Каждый здесь его точно знает.

***

— Буди его, — слышит Тэхён у себя над ухом, когда, не открывая глаз, нашаривает рукой телефон. — Буди его, мы ждём только вас. И пусть ждут, а будить никого Тэхён не хочет. Его бы кто разбудил, потому что он не в состоянии разлепить глаза. Их режет даже закрытыми, солнечные лучи, не жалея, впиваются в кожу век, приводя в действие брови. Те хмуро сползают к переносице, но Тэхён только мученически вздыхает, потому что... Потому что. Он вяло хлопает ладонью рядом с собой, натыкаясь на тёплую кожу, пригретую тёплым светом сквозь незашторенные окна. Вздрагивает, когда понимает, что ударил таки неслабо. Приоткрывает один глаз, а вторым уже расфокусировано ловит чужой бодрый взгляд. И хмурится ещё сильнее. — Пялишься? — непроснувшийся голос хриплым вопросом раздаётся между телами, ища очевидный ответ. Ответом служит усмешка и... — Пялюсь, — беспардонное от расплывшегося, как кот, в улыбке Чонгука. — Ну и пялься, я тоже буду. Но вопреки браваде Тэхён скользит рукой к одеялу, сползшему по его животу вниз. Натягивает его, прикрывая талию, и подкладывает ладонь под щёку, показательно вглядываясь в довольно раскинувшийся нагой силуэт. Густые каштановые волосы растрёпаны по всем сторонам, спадают Чонгуку на глаза, что он умело игнорирует. Одна ладонь подпирает щёку, вторая спокойно лежит перед грудью. Глаза блестят, в них нет и доли сна, который плещется в полуприкрытых тэхёновых. Он до безумного красивый, особенно когда лежит вот так, на боку, совершенно ничем неприкрытый. Тэхён засматривается, не отводя взгляд, сползает им по груди к животу и ниже, снова спокойно ведёт им к самому лицу. — Я стащил с тебя одеяло? — интересуется, заведомо имея ответ. Он делает это постоянно и сам не замечает. Чувствует, только когда холодные пальцы обвивают его живот и касаются привыкшей к теплоте кожи, моментально покрывающейся мурашками. Как говорят, табуном? Тэхён в такие моменты аж подскакивает, сквозь сонную пелену накидывая на чужие плечи эту тяжёлую ткань. И обнимает. Крепко обнимает, прижимая к себе и пряча от холода ночи. Сейчас утро. А Чонгуку, кажется, совсем не холодно. — Буквально только что, — улыбается тот, не торопясь закрываться чем-либо. А чего стесняться уже, правильно? Стесняться им обоим уже нечего, поэтому Тэхён, мысленно с самим собой соглашаясь, порывается подняться, чтобы подтянуться к чужой груди. Сонный организм быстренько даёт о себе знать, простреливая поясницу от резкости движения, и Тэхён удивлённо раскрывает рот, укладываясь обратно. — Больно? — теряет шутливый запал Чонгук, взволнованно глядя на парня. — Где больно? Тэхён спокойно выставляет ладонь вперёд, жестом говоря успокоиться. — Не больно нигде, просто спину тянет, — объясняет он, поднимаясь повторно, но помедленнее. — Я знал, что так будет, — добавляет он, смешливо поигрывая бровями в чужую сторону. Убеждает Чонгука это мало. Но он всё равно снова растягивает губы, когда Тэхён подкатывается к нему под бок, оплетая руками. Нагло закидывает ногу на его бедро, плюя на одеяло, и заставляет улечься на спину. Тэхёну хорошо. Его накрывают обеими руками, поправляя вновь сползающее на ягодицах одеяло, целуют в такие же взъерошенные, но светлые волосы, зарываются в них на мгновение носом. Чонгук тёплый. От него не хочется уходить, не хочется вообще подниматься с кровати. Тэхёну не претит весь день пролежать в одной позе, лишь бы с одним-единственным человеком, который не отпустит, и которого не желает отпускать он сам. Солнечное утро пускает в залитую дневным светом квартиру счастье. Спокойствие, наслаждение и всё то, чего никогда не хватало, но так безмерно много сейчас. Тэхён блаженно прикрывает глаза, втягивая носом запах в ложбинке между шеей и плечом Чонгука. Ласково касается той губами, трётся о его грудь щекой. Ему просто нужно встречать так каждый день. Любить и быть любимым каждую минуту. Чонгук нежно гладит его по спине, ведя ладонью вверх и спускаясь к ноющей пояснице. Знает, что виноватых в слегка болезненном состоянии Тэхёна среди них нет, все эти ощущения просто-напросто с непривычки. Но ладонь тем не менее задерживает, пальцами оглаживая кожу и молча извиняясь за доставленные этим утром маленькие неудобства. На самом деле, такие неудобства имеют место быть гораздо чаще. Тэхён об этом правда пока молчит, но уверен, что Чонгук с ним беспрекословно согласится. — Подъем, Тэ? — ласково шепчет Чонгук тому на ухо. — Давай не? — лениво тянет Тэхён, пальцами рисуя на чужой коже. — Хёны звонили мне уже не один раз, а я не отвечал. — Что они хотят от нас в такую рань? — недовольно звучит рядом. — Уже два часа дня, Тэ, — давит усмешку Чонгук, следя за чужой реакцией. А она у Тэхёна как никогда смехотворная. — Как два? Целых дня? — резво приподнимается тот, чуть хмурясь из-за непривычных ощущений. — Целых дня, — улыбается Чонгук, берясь за его руку. — Чёрт, почему ты не будил меня? Он быстро поднимается с дивана, нагишом направляясь к шкафу за одеждой. Чонгук смотрит на него зачарованно, не скрывая восторженного вздоха. — Зачем тебя будить? Тэхён разворачивается к нему с вопросительно заломанными бровями. — Чтобы не проспать весь день? — Наших дней будет ещё очень много. И это правда. Тэхён трогательно сжимает губы, а в груди у него так сильно щемит и бьётся теплотой, что он, стоя с одной чонгуковой рубахой в руках, не сдерживает тихого всхлипа. Накидывает на плечи ткань, застёгивая на одну среднюю пуговицу, и возвращается на диван, крепко окольцовывая чужую шею. Чувствует, как руки Чонгука смыкаются у него на пояснице, и привстаёт на колени, слегка отстраняясь для того, чтобы утянуть его в поцелуй. Мягко скользит по чужим губам своими, забывая про всевозможные «утром надо чистить зубы», не встречает никаких протестов, углубляя поцелуй. Любить надо так, чтобы тебе не побоялись открыть душу. С доверием и без сомнений вручали холодные ладони во владения твоих тёплых. Так, чтобы в тебе не видели лишь чувство — а так, чтобы ты чувствовался целой жизнью. Чонгук всё ещё не знает, каково это, когда любовь тебе дарят оба родителя. Он понимает, что Тэхён не знает тоже. Но они оба дарят её друг другу, показывают, что такая она — искренняя — в мире существует. Редкая, наверное. Вряд ли типичная. Им посчастливилось её обрести, они её сохранят, по-другому не может быть. — Нас заждались, Чонгук-а, — ему смеются хрипло. — Я говорил тебе об этом сам, а ты меня не слушал.