Прошу, не беги от меня

Холодным зимним вечером Тэхён чувствует себя небывало одиноко в собственной квартире. Тишина, давящая на и без того больную голову, только нагнетает, и он даже не снимает пальто, оставив ботинки у порога. Рука сжимает телефон, а толку никакого: вызываемый абонент так и остаётся вне зоны действия сети. Чимин с Джином на второй линии непонимающе мычат на вопросы друга и пребывают точно в таком же неведении. Время ещё не такое позднее, но Чимин настаивает, чтобы Тэхён оставил затею бежать куда-то, куда и сам понятия не имеет, и парень, хмурясь, соглашается, намереваясь не наводить панику на себя и друзей. И правильно, знаете ли, делает. Стягивая с плеч пальто, он моментально останавливается, улавливая скрежет замочной скважины. Сердце вмиг словно подскакивает, но вместе с тем успокаивается, когда быстро прошмыгнувший в коридор Тэхён застаёт закрывающего за собой дверь брюнета. Чонгук весь в снегу, шапка мокрая. Он неслушающимися пальцами стягивает головной убор и только потом, проведя глазами по паркету, как будто оживает, замечая чужие ступни. Его глаза встречаются с бегающими напротив и спускаются ниже, огибая тэхёновы плечи, с которых не успела слететь верхняя одежда. Он снова ловит его взгляд, требующий дальнейших предисловий, и, чуть погодя, делает глубокий вдох. «Что случилось?», «Почему ты только сейчас заходишь домой?», «Я могу тебе помочь?» — Тэхён знает, что ни на один из крутящихся на языке вопросов ответа не получит. На Чонгуке нет лица, когда он стягивает с себя куртку и пятками стаскивает с ног ботинки. Он угрюмо опускает взгляд в пол, не решаясь пройти мимо сердито нахмуренного парня, так и стоит, потирая пальцами правой руки тыльную сторону второй ладони. Тэхён то ли устало, то ли облегчённо вздыхает, переводя взгляд в сторону, и подходит к шкафу, оставляя на плечиках пальто. Он обходит Чонгука, вставая к нему лицом, и без лишних слов тянется к его мокрым растрёпанным волосам. Бережно стряхивает с чёлки редкие снежинки, отводя пряди от глаз, ладонями протирает его щёки, большими пальцами убирая влагу над бровями. Он прекрасно видит чужое замешательство: Чонгук ожидал расспрос, но Тэхён в очередной раз доказал свою мудрость. Вот только сам Тэхён никакой мудростью это не зовёт. Ему просто нужно, чтобы Чонгук был в порядке. И на поднятые потускневшие глаза он отвечает теплотой на разбежавшихся по уголкам губах. Чонгук на него смотрит с сожалением, разочаровывается, но не в нём, а в себе самом. Сколько раз он вот так как дитя малое, не справляясь, сбегал. Опускал руки и, что самое главное, ото всех закрывался. От Тэхёна закрывался. Как же он может заслуживать эту его улыбку, когда сам же является главной причиной её омрачения? Он жмурится, когда чувствует на своём лбу горячие губы. Тэхён тянется к нему, тёплыми ладонями обхватывая шею. Он вкладывает в этот поцелуй столько всего сразу, что Чонгук забывает обо всём, не пытаясь открыть глаза. Тэхён прижимается к его коже губами и не думает отстраняться. Безмолвно передаёт ему всё, что вертится в голове, на языке, в сердце. Это и «будь в безопасности, пожалуйста», и такое же нежное «я люблю тебя больше самого себя, ты же знаешь», и даже горечью пропитанное «верь мне». Его душа перед Чонгуком нараспашку, он ни капли в её бушующем океане от него не прячет. Тэхён простой вот такой совершенно. Ничего ему взамен не надо. И если наедине с собой и тараканами своими в голове остаться надо — оставит без нравоучений. Только закрываться от него не надо, Чонгук, глаза поднимая, это считывает по его, искренностью светящимся. Тот притягивает его к себе за шею, левой рукой опуская макушку себе на плечо, и Чонгук просто не может не вцепиться в него в желании найти успокоение. Эта спасительная нежность только в нём таким потоком льётся. Ни в ком её столько не уместится. — Не заставляй меня переживать, — говорит он вполтона ему на ухо, чувствуя, как чужие руки крепче стискивают его на талии. Чонгук на автомате машет головой несколько раз, не смея отстраниться хоть на миллиметр. Он не хочет заставлять его переживать. Чонгук хочет заставлять Тэхёна улыбаться. — Не думай, что беспокоишь меня своими проблемами — они твои ровно настолько, насколько мои. Я всегда буду волноваться, в независимости от того, поделишься ты со мной своим грузом или уйдёшь, дабы не отягощать. Тебя во мне даже больше, Чонгук. Больше, чем меня самого, понимаешь? Чонгук ничего не отвечает, но мысленно соглашается. Он не может не понимать. — Наши плечи срослись, посмотри. Моё всегда будет тебе опорой. Это ли не истина? Тэхёну ведь и правда никогда ничего не нужно. Ничего, кроме Чонгука в его жизни. Он себя паршиво в такие моменты чувствует. Сердце слишком громко ноет, чтобы лишние мысли в голове своим набатом били. Чонгук сам себе удивляется, когда в первый раз, и обещает, что в последний, уверяет: — Я научусь. А Тэхёну много и не надо, чтобы смысл уловить. Он улыбается по-своему так тепло, отправляя его мыть замёрзшие ладони. Всегда такие холодные, гладкие, будто льдом покрытые. Тэхён, их согревая, в своей груди комочек жаркий ощущает всегда. Он разрастается по телу, как цветок под ясным солнцем, и каким правильным это кажется. Является. Его теплу отдаться Чонгуку необходимо прямо сейчас. Он эту ручку в сторону крутит, за полотенце быстро цепляясь, и с такой скоростью в комнату забегает, будто ничего важнее в эту минуту нет. Только обратно, к Тэхёну, потому что надо ему очень, он это так отчётливо сейчас чувствует. Ему самому из раза в раз уходить уже невыносимо, потому что в груди тяжело, в груди всё воет, а он с этим уже не справляется. Понимает, что в одиночку не может. Это тяжело. Очень тяжело, когда человек, что тебе дороже мира, смотрит на тебя такими глазами блестящими, в которых всё-всё плещется, за края волной вырываясь, и ждёт тебя, что ты руку вот-вот наконец протянешь, а ты боишься. Не того, что руку это самую доверить страшно, а того боишься, что за собой утянуть можешь. Не на поверхность, а на дно. И это самое болезненное, потому что Чонгуку так не хочется. Тэхён слишком важен, чтобы взваливать на его плечи свой груз, слишком нужен, чтобы в очередной раз уходить, слишком... Это всё слишком. Чонгуку больше нельзя оглядываться назад. — Мне было семнадцать, когда это случилось. Тэхён замирает, согнув под собой ногу на одеяле, и смотрит внимательно, вслушиваясь в каждое колющее слово. — У нас была обыкновенная семья, в которой отец получал неплохие деньги и баловал меня за хорошие оценки в школе, а мама была мне лучшим другом, — рассказывает Чонгук, взглядом просверливая покрывало, которое комкает в руках, пальцами щупая ворс. — Не было ничего такого, на что можно было бы жаловаться. Мы просто были как все. А потом он начал пить. Просто выпивать по праздникам, но этого было достаточно для недовольства со стороны мамы, хоть она и никогда особо эту тему не поднимала. Он стал гулять, уходить из дома, а потом без стеснений приводить домой своих пассий. У мамы начались нервные срывы, потому что ругаться мы начали очень часто, а за пререкания стало попадать и мне. Жизнь в один момент стала максимально дерьмовой. Чонгук тяжело вздыхает, поднимая глаза. Тэхён даже не двигается, только взглядом бегая по чужому лицу, не выражающему никаких плохих эмоций. Ни гнева, ни обиды, ни сожаления. Ничего, кроме приподнятого уголка губ в ободряющем незамысловатом жесте. Будто именно Тэхён здесь тот, кому нужна поддержка. — Он не стеснялся трахаться прямо на их кровати, когда мама возвращалась с работы, понимаешь? Он даже не пытался объясниться, хотя что тут было размусоливать? Я в школе стал задерживаться чаще, мама просила оставаться в библиотеке подольше, деньги давала в двойном размере на карманные расходы, чтобы не чувствовал себя... потерянным? Я не знаю, как это обозначить. Я до сих пор не понимаю, как чувствовал себя всё это время. Два года после того дня, кажется, я просто существовал, это отвратительно. Мерзко смотреть на такого отца, когда перед глазами стоит светлый образ твоего родителя, воспитавшего тебя, а за ним второго, им же сгубленного. Тэхён на последнюю реплику хмурит брови, широко раскрывая глаза, и голову чуть вбок поворачивает, надеясь, что слова не имеют конкретного контекста, а звучат лишь обобщённо. Надумать всякого уже не кажется таким пустяковым. Он, по правде говоря, не знает, можно ли быть готовым к такому. — Мы поругались все очень сильно. Он был нетрезвым, по закону жанра налетел на меня, а мама, пытаясь взять ситуацию в свои руки, выгнала меня на улицу. Толкала буквально в спину, когда он хватал её за волосы. Я выбежал в ливень в одной только футболке. В ноябре было холодно, но в тот момент мне было только страшно и тошно. За то, что я стоял там, а мать с этим ублюдком в доме. Мне казалось, меня вывернет прямо у подъезда от мысли, до чего он может дойти, — он звучно шмыгает носом, и у Тэхёна отчётливо рисуется судака меж бровей. — Но дойти до такого стало крайностью. Тэхён молча берёт чужие нервно подрагивающие ладони, крепко сжимая их в своих. Он большими пальцами ведёт по тыльной стороне чонгуковых, чувствуя, как внутри всё обрастает болезненным комом, сжимая бьющееся сердце словно под прессом. Когда Чонгук наконец говорит о том, что всё это время лежало камнем под рёбрами, голос его надрывается, а Тэхён понятия не имеет и даже не представляет, как людей могут ломать настолько. — Мама выбежала следом, спотыкаясь, отец за ней. Я не успел среагировать, когда она кинулась вперёд ко мне, а он толкнул её в спину, — он заметно сглатывает вязкую слюну, как мешающуюся кость, останавливается, закрывая глаза. Не жмурится, но сидит неподвижно, будто застыл, и Тэхён взволнованно сжимает его руки сильнее в страхе за него и за слова, что звучат дальше: — Её ударило молнией прямо на моих глазах. И это то, что перечёркивает абсолютно всё: сомнения, догадки, непонимание. — До больницы её не довезли. На месте диагностировали гипоксию, — продолжает Чонгук, чувствуя, как собственные ладони в чужих трясутся и леденеют, добавляет: — ей не хватило воздуха. И у Тэхёна в этот момент, кажется, у самого всё внутри обрывается, потому что дышать становится трудно, в груди всё бьётся так сильно и больно, отчаянно, что он не знает, как взять себя в руки для того, чтобы успокоить чужие. Он поджимает губы, не глядя в лицо Чонгуку, но слышит и понимает, что тот не справляется, не выдерживает. Его накрывает волной из боли, и он больше не молчит, наконец, позволяя себе вцепиться руками в тэхёновы плечи, когда он притягивает его к себе быстро и резко, крепко, не плачет, воет, не имея возможности сделать нормальный вдох. Он выплёскивает всё самое горькое, что давило изо дня в день, калечило неспособностью выговориться хоть кому-то. Он не контролирует себя, не осознаёт, что начинает закашливаться, рвано вдыхая, но вместо того, чтобы получить спасительный глоток воздуха, только утыкается носом в чужое плечо, давя в нём крики и вопли. Тэхён пальцами одной руки зарывается в его волосы, массажируя голову и склоняя её к себе, сам прижимается ближе, отдавая всего себя и готов отдать ещё больше, только бы не так как сейчас. Только бы Чонгук больше никогда не испытывал на себе такой концентрат боли. Потому что он, чёрт возьми, не тот, кто этого ужаса заслуживает. Он никогда не был особо улыбчивым и раскрепощённым. До встречи с Тэхёном вообще не. По его лицу редко что можно было прочесть или понять, потому что такое оно всегда, скрывающее истинность эмоций. Все прекрасно понимали трагичность ситуации ещё со знакомства: Чонгук был похож на типично обиженного ребёнка, который просто не заслужил. Сам не понял, что и в какой момент успело пойти под откос. Но даже то, что из раза в раз наблюдали посторонние и даже то, о чём задумывался не однажды Тэхён, не шло ни в какое сравнение с тем, что словно со спавшим занавесом открылось сейчас. Тэхён представить себе не может, как Чонгуку удавалось во всём этом кошмаре оставаться собой. Что было бы, не выдержи он? Об этом не страшно думать, от этого бросает в дрожь, и парень только сейчас приходит к выводу, какой же Чонгук на самом деле сильный духом. Он так много размышлял над причиной стольких, сейчас очевидных, вещей. И о неприязни к холоду, и о панической боязни осенней грозы, и не было у него ни одной мысли, что всё настолько связано между собой. Такие обыденные мелочи для Чонгука стали тем, что вызывает не восторг, как у Тэхёна, а отвращение. Золотая осень третий год красит его мир в мрачно-чёрный. — Знаешь, что случилось после, Тэ? — хрипло и негромко слышится на его мокром плече, и он слегка поворачивает голову в бок, зарываясь носом в густые тёмно-каштановые волосы. — Когда пришло время хоронить её, он отказался платить, просто... не дал мне на это денег, — Чонгук сильно зажмуривается, пытаясь вдохнуть глубже, когда ком в горле снова начинает мешать говорить. — Я стащил деньги почти перед его носом, чтобы сделать всё самому, и сделал. А потом он вцепился в меня, как в кусок мяса, за то, что я похоронил свою мать. И вряд ли это опишешь какими-то словами, потому что всех существующих слов просто не хватит. Насколько нужно быть сгнившим, чтобы не позволить сыну придать земле родную мать; его некогда любимую жену. Тэхён не знал, что способы человеческих издевательств могут быть такими изощрёнными. Только за что издеваться над своим ребёнком? — Я был у него. Тэхён хмурится, смаргивая не вовремя подошедшую к глазам влагу, косится вниз, на макушку под своим подбородком. Был у него? Дома? — Зачем? — озвучивает он свою мысль. — Почему не сказал мне? — Потому что хоть в чём-то я должен был разобраться сам. Я не слабый, Тэхён, — тэхёнову рубашку стягивают в кулаках от нервов. — Я не слабый. — Чувствовать не значит быть слабым, родной, — и это звучит так тепло и тихо, что мало того, что Тэхён от себя такого сам не ожидает, хоть это и те самые мысли, которые он хотел донести до чужого ума, так Чонгук в это мгновение замирает, заостряя внимание на последнем произнесённом слове. Тэхён уже говорил ему об этом, только в другой обстановке, но всё с таким же подтекстом, и у Чонгука в сердце разливается теплота, заполняя его до краёв, старается перебить ту боль, оставленную там, внутри, отпечатком. Он пытается даже не хлюпать носом, но у него это сделать всё-таки не получается. Он тихонько шмыгает, и отстраняется, встречаясь с янтарным тёплым взглядом под слипшимися мокрыми ресницами. У Тэхёна они очень красивые, пушистые, и слёзы эти застывшие сцеловать сильно хочется, чтобы такого больше не было. Чтобы ни один из них больше не знал, каково это, захлёбываться ими. — Он сказал мне, что я ему неродной, — произносит Чонгук негромко, словно со страхом нарушить эту тишину без приступов рыданий. Тэхён округляет глаза, не веря услышанному. Хотя поверишь уже и не в такое. — Сказал, что мой отец погиб ещё до моего рождения, — уголки его губ едва заметно приподнимаются в грустной болезненной улыбке, глаза красные, а он, наконец, ощущает себя живее. — Честно, мне даже немного полегчало. Я рад, что этот человек мне никто. Пусть он и растил меня когда-то. — Мне так стыдно, Тэ, — Чонгук бережно сжимает теперь уже в своих ладонях тэхёновы, глядя на них, как на сокровище, а затем подносит к губам, нежно целуя тыльные стороны. — Стыдно за то, что не мог довериться. Постоянно заставлял тебя думать, чёрт знает, что. Я не должен был оставлять тебя в неведении. Не должен был убегать от тебя, потому что... хочу всегда только к тебе, а не наоборот, — он целует костяшки, ласково сползает губами по выделяющимся пястным костям к пальцам, прижимаясь к подушечкам поочерёдно. Тэхён чувствует, как его сердце пробивает его изнутри так, что стук отдаётся в голове, а он плавится, позволяя одной горячей слезинке ещё один раз скатиться по высохшей щеке. — Чонгук... — шепчет он, вглядываясь сквозь пелену в оторвавшееся от его рук лицо. — Эй, почему ты плачешь? — спохватывается брюнет, сводя брови к переносице в волнении. — Когда я перестану доставлять тебе переживания? — риторически спрашивает он, ладонями стирая с тэхёновых щёк мокроту. Сегодня слёзный день или день восходящей вместо солнца истерики? Почему они столько плачут этим вечером? — Ты лучшее, что случалось со мной в моей жизни, лучшее, — повторяет Тэхён, растягивая губы в искренней угловатой улыбке. Солнечной, той самой, которая ни с одной другой не сравнится. — Больше никогда не уходи от меня. Вместе, ладно? Через всё, Чонгук. Через лучшее и худшее, бери меня с собой, за руку. И Чонгук обещает. Слушает его, и обещает. Так сильно на себя злится, когда тэхёново отчаянное «бери меня с собой» слышит, что скулы снова сводит и от боли, и от гнева, потому что как он мог вообще до такого его, солнечного, довести, такие мысли в его головушке пропускать. Тэхён просит, не утверждает, а в голосе мольба и безграничная вера. Сколько же раз ему приходилось переживать весь этот мрак из-за его, Чонгука, неуверенности, мнительности и эгоистичности. Он всё время наивно полагал, что защищает от своих бед любимых, но защищал постоянно только себя, стараясь закрыться, как в непробиваемом панцире, ото всех и обезопаситься просто потому, что боялся доверять. Боялся распахнуть свою душу самому ценному. Этим вечером они друг от друга почти не отходят. Не принимают никакого душа, ужинают тем, что имеется и готовится на скорую руку, и валяются в кровати, укутавшись в одеяло. На улице холодно, в эти дни заметает, и по оконным стёклам с треском бьёт завывающий ветер. Чонгук показывает Тэхёну принесённые альбомы, они вместе разбирают фото, смеясь над детскими снимками младшего. Чонгук тыкает пальцем в очередное изображение, рассказывая о чем-то из детства. Как интересно оказалось — фотографий с "отцом" в альбомах почти нет. Это и к лучшему. Чонгук не думает о том, что будет дальше. Часто ли он будет прокручивать в голове куски из сегодняшнего дня, а может и его жизни. Будет, конечно. Но точно не сегодня. Не сейчас, когда всё, на что остаётся сил и желания, это сомкнуть глаза, сцепив на тэхёновой талии руки, заключив его в объятия. Он снова в носках, у него ноги часто холодные. А у Чонгука пальцев кончики всё никак не отогреются. Но главное не это, они оба это понимают. Главное, что греть кому есть, и внутри очень тепло, там больше нет того лютого холода. Оказывается, своими проблемами иногда просто нужно поделиться для того, чтобы почувствовать себя живым без тяжёлых камней на спине, разделить свой груз с кем-то. А ещё для того, чтобы драгоценному твоему стало легче, потому что и он не мог, слишком тягостно было вот так, в неведении. Позволил бы сам Чонгук такую ношу Тэхёну в одиночку нести? Не позволил бы, только в эту минуту понимает точно. А перед тем, как глаза закрыть, улыбается искренне: Тэхён ведь для Чонгука тоже родной. И нет ничего, прекраснее этого чувства.

***

Ноги прокладывают свой путь по девственно-белым тропинкам, заметённым ночью. Здесь никто ещё побывать не успел. Никто не успел оставить о себе напоминание. Чонгук делает это прямо сейчас. Идёт неспешно, но вместе с тем незаметно торопливо, и движет им нечто иное, гораздо лучшее, чем то, что побуждало бежать раньше. На его лице всё ещё нет места всеобъемлющему счастью, но огонёк этот в кои-то веки начал зарождаться. Он не особо заметен прохожим, с которыми он сталкивался ещё в городе этим утром, но тэхёнов глаз его улавливает, схватывает, заряжаясь энергией в ответ. На чонгуковых губах сияет мягкая улыбка, которую ему не удаётся скрыть. Она простая совсем и не широкая, не задорная, какую бы хотелось видеть, но тёплая и искренняя, и это уже значит для каждого из них много. Чонгук оживает, ступая за изгородь, а Тэхён оживает вместе с ним, кланяясь в девяносто градусов той, которая его родному солнце в серые дни заменила. И подарила. Чонгук только в эти минуты по-настоящему осознаёт, насколько легче может стать, когда делишься гложущими мыслями с тем, кому-то ты беспрекословно доверяешь. Что было бы, сделай он это раньше? Быть может, на самом деле он просто нуждался во времени. Сейчас уже неважно то, как посмотрит на него тот же Юнги, неожиданно свернувший куда-то в сторону с поставленного пути былой компанией, или как может отреагировать он сам, в очередной раз по нелепой случайности встретившись с человеком, звавшимся ему все его девятнадцать (читать как: уже двадцать) отцом. По правде говоря, в это мгновение на сердце так легко, что ничего кроме искренности ему неважно. И он будет таким. Будет открывать себя постепенно. — Привет, мам, — и улыбка эта его, когда он губы совершенно счастливо широко тянет, без отчаяния и сожаления, мешком тянущихся на плечах, такая настоящая и живая, что он сам это наконец ощущает. Теплоту, изнутри согревающую, всем телом чувствует, и радуется, как ребёнок, не зря ведь Тэхён упоминал об этом. Он говорит с ней долго. Достаточно для того, чтобы пальцы окоченели, когда он снег ими в кулаки набирает, сидя на корточках перед мемориалом. Он рассказывает обо всём: какие в учёбе успехи, насколько английский свой подтянул благодаря Тэхёну, о живописи, фотографиях, которые забрал, об отце, который тот самый, биологический, успокаивает, что не обижается совсем, что не делилась с ним. Хотя стоило бы, но Тэхён миролюбиво умалчивает об этой своей мысли, в закромах сознания поселившейся, и лицо чужое на стеле разглядывает. Внимательно по женским чертам взглядом ведёт и старается не удивляться такой очевидной схожести, ведь ему уже довелось наблюдать это благодаря чонгуковым талантам, но всё равно не может позволить себе не пропустить восхищённый вздох, складка на его хмурящемся лбу разглаживается, когда он понимает, как они похожи. Когда он в полной мере осознаёт, перед кем сейчас представляется. Эта женщина вырастила прекрасного сына. Такого прекрасного Чонгука. Что Тэхёну ещё удаётся открыть в это субботнее утро: счастливый Чонгук до растрескавшихся от улыбки щёк на его лице разговорчивый. Он делится всем, чем может, смеётся даже иногда и невпопад, Тэхёну не всегда удаётся уловить суть очередной шутки, но он точно знает, что мама его не только слышит, но и понимает всё, потому что так и должно быть. Смешно или нет, а любимых мы чаще всего лучше себя самих чувствуем. Тэхён это по себе знает. Он на Чонгука засматривается беззастенчиво и с такой нежностью, что в один момент до него просто доходит: это чувство, что в его груди мёдом сладким разливается и сердце, словно цветами, оплетает, для него самое ценное, и его он обязательно сбережёт. Потому что правы книги эти, которых на полке у него немерено, и Чимин прав был, когда то же самое ему говорил: любовь оживляет. Любовь любая. Светлая, с привкусом любимых потрескавшихся губ и ладоней, под которые ластишься котом, жаждущим ласки; или тёмная, как ночное небо, и с горечью переживаний, самотерзаний или утраты. Она любой совершенно быть может, но никто и никогда не опровергнет тот факт, что именно она заставляет тебя ощутить себя человеком, когда внутри остаётся лишь серая в незначительном количестве масса. Безжизненная масса, которая одним обычным днём заиграла в Тэхёне жизнью без его разрешения. И он, ухом улавливая негромкий чонгуков голос рядом с собой, весь мир и Вселенную вне его пределов за эту самостоятельность благодарит. Хорошо, что его никто ни о чём не спрашивал. — Я люблю его, мам, — звучит тепло и улыбчиво от брюнета, — ужасно сильно. И не смотрит на него даже, только ей в глаза глядя. Знает, что Тэхён каждое слово его слышит. Понимает, что каждое и ему самому адресовано, а подтверждают это в очередной раз руки, за его хватающиеся. Они, Чонгук уверен, и ледники самые непробиваемые растопить способны. Такие они у Тэхёна горячие, и сердце его такое же. Ему хорошо, когда они до автобусной остановки идут, друг от друга не отцепляясь. Спокойно, когда в автобусе уже разнеженные в теплоте от батарей сбоку от сидений в окна смотрят и переговариваются лениво. И до несдержанного смешка при виде ожидающих за привычным столом в кофейне товарищей весело. Они с Тэхёном голоднее всех, потому что никак больше не объяснить эти перегонки и борьбу за место поближе к окну, и плевать, что через Чимина, который возмущается, а Джин ничерта не понимает, только бровь вздёргивает, когда они ржать начинают вообще с какой-то нелепости. С глупости! Когда такое было? А Чонгук вот всё прекрасно понимает и по тэхёнову взгляду задиристому отлично разбирает. Людям не нужны причины для того, чтобы чувствовать себя счастливыми. Им просто нужно терпение, как друзьям сейчас, которые убивать готовы за сваленные со стола палочки. — Так, перестать! — орёт Джин, и плевать он хотел на какое-то там приличие. Им в эту минуту явно не он пренебрегать вздумал. — У них с головами всё в порядке? Обращённый к Чимину вопрос остаётся без ответа, потому что парень просто пожимает плечами, переводя взгляд на притихших. — Что- — Что не так, я понять не могу? — перебивает Джин возмущённо. — Что-то не так? — вопросом на вопрос отвечает Чонгук, и с таким непричастным выражением лица — вот же поганец! — словно не он пытается не смеяться, кулаком подпирая щёку. Переводит взгляд на Тэхёна, всё ещё старательно строя серьёзную мину, и... Тщетно, на самом-то деле. У Чимина только брови на лоб ползут. На Джина можно не смотреть даже. — Чонгук, соус! — это Тэхён кричит, когда Чонгук, прикладываясь лбом о стол, проходится концами взъерошенной чёлки по тарелке. А смеху-то столько, что кажется, в цирке сидят, а не за обеденным столом. — Всё, товарищи, успокоились, — хлопает перед покрасневшими лицами Джин, теряя терпение. Типа, а объяснить происходящее, не задыхаясь, можно? Тэхён в себя приходит первым, звучно вздыхая и кладя ладони на стол. За палочки хвататься не спешит, вертит шеей, разминая. Отчего, интересно? — Где вы носились? — подаёт голос Чимин, потянувшись в чашке с кофе. — Я познакомил его с мамой, — улыбается Чонгук, дергая за молнию на пуховике. Он недовольно скашивает глаза на заляпанную чёлку, и, достав из салфетницы листок, промокает им с двух сторон. От снега ещё не высохли, а уже в соусе... Чимин, услышав, сначала глядит в ответ как-то растерянно, переводит взгляд на Тэхёна, спокойно жующего лапшу, и хмурится в непонимании. О чонгуковой семье благодаря другу ему мало-мальски было известно. Видеть неподдельное воодушевление на чужом лице и спокойствие на другом немного... необычно? Странно. — Чонгук-а, а... — Мы были на кладбище, да, — договаривает парень спокойно и двигает к себе тарелку с лапшой. — И всё?.. Словарный запас этим днём, видимо, в лимите, но Чонгук подсказывает и Джину. — И всё в порядке, — улыбаясь снова в заверении. Правда в глазах больше ни от кого не скрывается. Братья почти одновременно выдыхают, после вместе улюлюкая. Всем тут от одной этой реплики стало легче. — В таком случае следующая наша тема — выставка. Что там с ней? Ты о ней ещё помнишь? И вот одного только взгляда тут хватает для того, чтобы понять: шутить Джин-хён вообще не умеет. Где-то рядом с Чонгуком отчётливо слышится смешок. — Это ты у него спрашиваешь? У него, да? — Бьюсь об заклад, Тэхён его дома почти и не видит, — смеётся Чимин, поддакивая другу. — Да бываю я дома, пристали... — Да, когда я тебя взашей из мастерской гоню. У нас постоянно из крайности в крайность, золотая середина всё никак не найдётся. — Нашлась уже, помнишь? А в это вот «помнишь?» столько смысла вложено, но Тэхён здесь упрёк чистой воды находит. Губы тянет широко-широко, чтобы в ответ убедить: — Конечно, Гук-а, конечно, — без излишней саркастичности и шутливости. Он ладонь свою в шелковистые густые волосы тому вплетает и ботинком чужим получает по голени под столом. — Реально, а середина не найдётся? Мы как не психуем, так милуемся, — и чиминовы наигранные возмущения только сильнее губы растянуть заставляют. — Из крайности в крайность, другого не дано. Чонгук ему на это всю свою взрослость и серьёзность одним действом являет: язык высовывает, подбородок вскинув, — во как! И все смеются. Всем хорошо. А палочки — да как же! — снова у кого-то падают.

***

Ему, честно говоря, абсолютно побоку на взгляды. На то, как смотрят на него и за, с восхищением или завистью. Эта восторженность несомненно льстит, даже не так, — воодушевляет. Это доказывает, что он и правда чего-то стоит. Что его любовь на самом деле самое правильное? Да, потому что так сказал один значимый для него человек. И только от этого человека похвалы ждётся больше всего. Тэхёна ещё нет, но Чонгук вертит головой из стороны в сторону слегка нервозно, выискивая его взглядом. Здесь нет и хёнов, пообещавших обязательно прийти. Людей ещё немного, народ только начинает собираться в холле основного корпуса, а Чонгук не спешит появляться в центре внимания, потому что... А, да чёрт его, в общем-то, знает. Не спешит и всё. Он наблюдает. Смотрит на то, как скопление учащихся становится больше. Педагогический состав тоже подтягивается, а самое интересное для каждого из участников — их университет сегодня должны навестить какие-то культурные деятели, но с какой целью, по правде говоря, никто не знает. Ребята переживают, это нельзя не заметить. Ну, а как нет? Чонгук тоже, немного совсем, но есть внутри что-то, что бурлит от ожидания. Он ловит себя на мысли, что в большом столпотворении не может найти всего одно лицо (пусть несколько), а на остальные ему плевать. Это хорошо, безусловно, когда тобой восхищаются. Но это самое чувство упования от мнения всего одного-единственного человека, хоть оно и предсказуемо (и вовсе не предвзято), до невозможности кружит голову. Чонгук глубоко вдыхает, переведя взгляд на стенды. Несколько пар глаз приковало к творению чуть правее центра. К его творению. Он может слышать восторженные возгласы, кто-то даже, он замечает, удивлённо разводит руками, рассматривая картину. Чонгук знает, что вышло лучше, чем просто неплохо. Вышло так, как не выходило никогда, и этому есть объяснение: не просто так он пропускал дома ужины. Тэхён, к слову, делать это позволял редко. Сам приходил, как и всегда, не с пустыми руками, и обижался, знать бы только как, когда за мольберт зайти не давали. Отказано было категорически — это не "от нечего делать после пар задержался". Тэхёна хотели удивить. Тэхёна, когда он протискивается к стенду, удивляют до спёртого дыхания. Как Чонгук умудряется пропустить его визит — он сам без понятия, потому что этого только и ждал. Но он сам весь напрягается, и ладони, он чувствует, такими холодными становятся, что он и поднять их не может в приветственном жесте Джину с Чимином, прямо к нему вышагивающим. Наверное, думается ему, не надо было во всём этом участвовать. Наверное, проскальзывает в голове у него, во всё это было вложено слишком много смысла. Ему становится не по себе только тогда, когда он видит тэхёнов силуэт прямо перед ним — большим холстом метр на метр, и эта затея поучаствовать уже не вселяет прежнего воодушевления. Ему впервые кажется, что в свою работу он действительно вложил себя самого — все свои чувства, как оголённые, раскинулись не перед людьми, а одними лишь проницательными глазами. Он словно стоит перед ним обнажённый и не так, что телом, а душой, которую открывать всегда было так непросто. Но сейчас он делает это. Всё-таки увереннее, но шаг — не спешит. Тэхён и сам к нему поворачивается, глазами цепляясь не за них троих вместе с лучшим другом и братом его старшим, а за него одного, и, — о, господи! — глаза эти его сияют так, что Чонгуку сразу понятно становится — не от освещения яркого, бликами там отражающегося. Людей становится больше, восхищение — громче, а они на расстоянии нескольких метров приросли к полу, вглядываясь в лица друг друга, словно боятся подойти ближе. Хочется коснуться, пробежаться по каждой чёрточке, но тела у обоих словно обездвижены. Не способны сорваться с места. Чимин толкает Чонгука в плечо, указывая головой куда-то вперёд и не дожидаясь ответа, уходит к Тэхёну со следом шагающим Джином. Они проходят мимо, когда на лице его гримасу странную совершенно видят, интерес бьёт непомерный, чтобы не узреть его — Чонгука — старания. А когда наконец замечают, реакция вот эта тэхёнова проясняется. Эмоции сдержать этот парень не в силах. Первый шаг совсем короткий, тормозящий. Он останавливается, хмуря брови, и выглядит так, будто сейчас передумает и уйдёт с этого огромного холла, забитого толпой. На него тут никто внимание не обращает, все заняты обсуждением мероприятия, а он делает второй шаг, глаз не сводя с нужного лица, что и само застыло и даже, кажется, побледнело, а может это лишь дневной свет его так окрашивает, Тэхёну не это сейчас главное. Ему не верится. Он думает обо всём и сразу. Вспоминает недавний разговор, раскрывший буквально все карты, ранее плотной пеленой сокрытые от его души; рисует в голове образ вечно занятого лохматого парня, до вечера засиживающегося в мастерской; и смакует на кончике языка то самое «я люблю его, мам, ужасно сильно». Вот так, оказывается, любят? Он и не копался в смысле этого простого слова, пресловутого «влюблён» ему, вроде бы, было достаточно? Любовь, она, наверное, вовсе не в словах скрывается. Где-то глубже сидит, отдаётся прикосновениями, собирающими с тёплой кожи мурашки; она свой уголок имеет собственный, в котором своё естество совсем по-другому ощущается. Тэхён ощущает себя счастливейшим из людей. Насколько должен быть важен человек, чтобы уметь видеть его во всём? В чёртовом дожде, который одни только беды приносит, в бумажных стаканах из-под кофе, в пахнущем свежестью постельном белье, стенах некогда чужого университета, в любимом деле. Насколько должен быть дорог человек, чтобы доверить ему не плывущее своим течением настоящее, — зарытое внутри прошлое? И всё, на что его хватает в это мгновение, когда он расстояние ненавистное преодолевает в несколько шагов, — это ухватиться за Чонгука крепко-крепко, двумя ладонями за плечи, прижимая к себе. Так, чтобы одними только действиями всё в мыслях разбросанное выразить. Показать, как сильно благодарен, потому что слова эти чувства никогда передать не смогут. Никогда не опишут то, насколько он влюблён. Нет, то, какая любовь к его вспыльчивому всего переполняет. — Спасибо, — тихим шёпотом оседает возле его уха, лаская тёплым дыханием кожу. Не важно тут даже, что именно это слово обобщает. В нём своё значение каждый из них находит. И понимает. Принимает. А укрывший сумраком вечер приглашает их точно в объятия, когда они идут по тротуару уже вчетвером в одну и ту же сторону. Щёки у всех замёрзшие, красные, холодом общипанные, но что в тот момент ценно — ощущение обретённого, которое как минимум для одного из них уже сегодня — полноценность. Молчание никогда не вселяло уверенность. Оно всегда отнимало нечто нужное и важное. Хорошо, что Чонгук знает об этом. Хорошо, что узнать об этом он всё-таки захотел.